Миѳическія и сказочныя общія мѣста спартанскаго сказанія очевидны. Вѣнокъ оставленный таинственнымъ посѣтителемъ въ знакъ его сочетанія съ женщиной напоминаетъ намъ такую же подробность въ упомянутомъ выше миѳѣ объ Озирисѣ и супругѣ Тифона. Ночное видѣніе принявшее видъ мужа -- подробность, между прочимъ, вошедшая въ составъ нашей муромской легенды: къ супругѣ муромскаго князя Павла въ его образѣ является змій, котораго потомъ убиваетъ князь Петръ, супругъ Февроніи. {См. въ моихъ Историческихъ Очеркахъ 1, стр. 269 и слѣд.}

Римская переработка азіатскихъ преданій, на которыхъ основано сказаніе о Танакипли, состоитъ, по мнѣнію Бахофена, въ томъ что гетерическая Афродита-Милитта, дающая царскую власть, становится наконецъ первообразомъ римской матроны, такъ что прялка и веретено, которыя вмѣстѣ съ сандаліями лежали около изображенія этой богини въ храмѣ Сабинскаго Санкуса, для позднѣйшаго Рима получили значеніе только символа неустанной дѣятельности матери семейства. Но первоначально эти аттрибуты могли относиться къ гетерическому характеру Афродиты-Омфалы -- Танаквили, потому что принадлежности пряхи обыкновенно встрѣчаются въ рукахъ великихъ азіатскихъ Ураній, съ гетерическимъ ихъ значеніемъ матери, и первоначально съ этими принадлежностями соединяется мысль не просто о пряденіи только волны, но -- именно о великомъ дѣлѣ космическаго материнства, дающаго жизнь и опредѣляющаго нитями судьбу человѣчества. Затѣмъ, чѣмъ рѣшительнѣе стираются съ типа Тинаквили черты гетерическаго божества, тѣмъ явственнѣе выступаетъ она въ преданіи съ своимъ человѣколюбивымъ характеромъ и сближается съ Анною изъ Бовиллъ, этою благодѣтельною кормилицей голодающихъ плебеевъ, и съ Флорою, на празднествѣ которой бросали народу бобы и горохъ.

Парь Сервій Туллій, основатель римской общины, освободитель народа -- есть не что иное какъ отраженіе того гетерическаго празднества рабовъ которое у Ассиріянъ понималось въ смыслѣ приближенія къ великой богинѣ матери, всѣмъ дающей свободу и всѣхъ уравнивающей. Въ историческомъ сказаніи объ этомъ царѣ мы видимъ какъ религіозныя идеи и обряды преобразовались въ реальную ткань человѣческихъ отношеній и судебъ, для того чтобы воплотиться въ исторической личности, но такъ что религіозный символизмъ окружилъ только главнѣйшіе моменты земнаго бытія этой личности -- рожденіе и смерть, недоступные постороннему наблюденію, и знаменательный моментъ возведенія на престолъ, все же прочее въ ея дѣятельности было предоставлено открытому поприщу исторической жизни. Хоть въ древнихъ преданіяхъ Рима вообще миѳъ играетъ значительную роль, напримѣръ, о Ромулѣ и Ремѣ, о Нумѣ, однаго ничто столько не противорѣчитъ принципамъ и учрежденіямъ собственно римскимъ, какъ обоготвореніе женскаго авторитета, что уже явствуетъ изъ всего состава Римскаго права, изъ всего теченія римской жизни, изъ этой неограниченной отеческой власти (patria роtestas), наконецъ изъ этого безусловнаго господства идеи государственной надъ религіозною. Римъ -- это была сознательная реакція противъ ассирійскаго гетеризма. Италія была сборнымъ мѣстомъ азіатскихъ выселеній, и изъ самой среды ихъ возникъ Римъ. Потому-то Римляне могли сознательно передѣлать древнее восточное преданіе на свой собственный ладъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ послѣдовательно вести борьбу съ азіатскою культурой -- въ бракѣ, семьѣ, государствѣ и религіи, и придти къ совершенно противоположнымъ этой культурѣ цѣлямъ.

X.

Изъ сообщеннаго мною въ предыдущихъ главахъ читатель могъ уже видѣть что многое изъ относимаго Бахофеномъ только къ Востоку и къ исторіи древнѣйшей -- живетъ и понынѣ частію въ бытѣ грубыхъ нецивилизованныхъ племенъ, частію въ преданіяхъ и сказаніяхъ Германцевъ, Славянъ и другихъ народовъ новаго міра. Поэтому Либрехтъ въ своей рецензіи на Сказаніе о Танаквили, {Въ Gotting, gelehrte Am. 1870 года, стр. 735 и слѣд.} расширяя область сравнительныхъ данныхъ, значительно ослабляетъ силу доводовъ клонящихся въ пользу исключительнаго вліянія Востока на миѳологическія и сказочныя преданія Рима. Дѣйствительно, точно такой же миѳологическій типъ какъ Танаквиль встрѣчаемъ мы въ матери Карла Великаго, въ королевѣ Берт ѣ -- пряхѣ, изображаемой съ гусиною лапой, и до послѣдняго времени воспоминаемой въ народныхъ пословицахъ, {Въ Италіи и Франціи далекая отарина означается въ поговоркѣ: тѣмъ временемъ когда еще пряла Берта, "nei tempo ove Berta filava", "au temps que la reine Berte filait".} причемъ, какъ съ Танаквилью, и съ Бертой соединяется представленіе о прядущей матери семейства. Сказочная Берта восходитъ къ древнѣйшему типу богини, тоже Берты, { Bertha, Bereht/ia, Perahta, собственно значитъ св ѣ тящаяся, сіяющая. } и соотвѣтствующей ей богини Фуигъ или Фреи, прялка которой помѣщается даже между созвѣздіями. {Созвѣздіе Friggs-Rocken. } Какъ подательница царской власти является Берта на праздникѣ Трехъ Св. Царей (или Волхвовъ) -- въ обычаѣ запекать въ пирогъ бобъ, который дѣлаетъ королемъ въ эту годовщину того кому онъ выпадетъ на часть при раздѣлѣ пирога. Зимрокъ въ своей нѣмецкой миѳологіи замѣчаетъ что въ Бертѣ, такъ же какъ и во другихъ богиняхъ германской миѳологіи -- въ Гольдѣ, Нертусъ, въ Фреѣ и Фриггъ, усматривается въ основѣ существо таинственно дѣйствующей Матери Земли, великой Матери. Жизни, подающей благодать и плодородіе, которая, даже какъ богиня смерти, поступаетъ не вредоносно, потому что собираетъ усопшихъ, какъ дѣтей, въ свое материнское лоно. Гетерическій характеръ этой великой Матери-жизни усматривается не только въ миѳахъ о любовныхъ похожденіяхъ богини любви Фреи, но и въ извѣстіяхъ Саксона Грамматика, и особенно въ упрекахъ которые ей дѣлаетъ за ея легкое поведеніе злобный Локи (въ Эдд ѣ, Oegisdr. 26). Далѣе Берта "gute Frau" -- "bonne dame" -- какъ Танаквиль или Римская Анна, благотворительно относится къ бѣдному простому люду, которому ежегодно она устраиваетъ кормленіе, и даже до сихъ поръ нищимъ въ Германіи варятъ по древнему обряду кашицу (susse Brei) изъ гороху и гречи, что напоминаетъ бобы и горохъ которые нѣкогда Римляне бросали народу на Флораліяхъ. { Simrock, Handbuch d. Deutch. Myth, по Зму изд., стр. 303, 379, Grimm, Dtutsche Mithol. 246, Deutseh. Sag. No 267.}

Если миѳологическія данныя принимаемыя Бахофеномъ въ основу первоначальнаго вида сказанія о Танаквили принадлежатъ не одному Востоку, и по своему широкому распространенію между разными народностями говорятъ въ пользу того предположенія что эти первобытные миѳы естественно возникли при извѣстныхъ условіяхъ быта и выражаютъ извѣстную ступень въ исторіи культуры всего человѣчества: то нисколько не удивительно будетъ встрѣтить и въ дикихъ племенахъ Новаго Свѣта сказанія замѣчательно сходныя съ италійскимъ о Танаквили. Такія сказанія, конечно, можно найти только въ племенахъ такъ-называемыхъ культурныхъ, то-есть такихъ въ которыхъ вмѣстѣ съ поклоненіемъ солнцу и съ учрежденіемъ земледѣлія развились зачатки семейнаго, родоваго и даже государственнаго строя. Таково между прочимъ одно изъ сказаній о перувіанскихъ Инкахъ -- солнцепоклонникахъ. Инка Рока, относимый къ родоначальникамъ царственной династіи, является героемъ сказанія, хотя главнымъ дѣйствующимъ лицомъ, основаніемъ и пружиной всѣхъ дѣйствій и событій выступаетъ женщина, вполнѣ соотвѣтствующая римской Танаквили, такъ что Инка Рока въ перувіанской сказкѣ замѣняетъ Сервія Туллія и частію Тарквинія Ириска. {J. Muller, Geschichte der Amerik. Urreligionen, стр. 323 и слѣд.}

Благосостояніе древняго царства пришло въ упадокъ -- такъ сказывается въ этой сказкѣ: всѣ слѣды прежняго образованія и нравственности заглохли, и народъ впалъ въ крайнее одичаніе и развратъ содомскихъ грѣховъ. Всякія узы, и семейныя и общественныя, были расторгнуты. Тогда-то явилась нѣкоторая княгиня, по имени Мама Сибако, во главѣ женщинъ и немногихъ изъ мущинъ желавшихъ улучшенія. Между ними особенно отличался своею красотой и храбростію сынъ той княгини, Инка Рока. Третьимъ дѣйствующимъ лицомъ является сестра ея, чародѣйка, которая предвѣщаетъ божественную помощь въ осуществленіи великаго дѣла, предпринятаго для возстановленія въ народѣ прежняго благосостоянія. Съ этою цѣлію обѣ онѣ изготовили блистательное одѣяніе изъ золота и драгоцѣнныхъ камней, одѣли въ него Инку Рску и увели въ одну пещеру, гдѣ нѣкогда былъ храмъ Солнца, и тамъ его скрыли; всему же народу Мама Сибако сообщила что когда сынъ ея заснулъ на скалѣ, Солнце покрыло его своими лучами и вознесло къ себѣ, потому что само Солнце было его отцомъ, и оно-то возвратитъ ея сына на землю, для того чтобы сдѣлать его царемъ надъ народомъ. Тогда собрался народъ и въ теченіе четырехъ дней возсылалъ Солнцу моленіе, чтобъ оно возвратило Инку Року. Наконецъ онъ является изъ пещеры въ своемъ сіяющемъ одѣяніи, которое, отражая лучи Солнца дѣлало его подобнымъ этому свѣтилу, и всѣ признали въ немъ Солнцева Сына. Но явившись народу, онъ опять скрылся въ пещеру, и до тѣхъ поръ не выходилъ пока народъ клятвенно не далъ обѣщанія его матери исправиться, бросить свои одичалые нравы и во всемъ повиноваться своему царю Инкѣ Рокѣ. Тогда сынъ Солнца и Мамы Сибако смилостивился къ народу: принялъ надъ нимъ власть, и вступилъ въ бракъ съ своею родною сестрой, и на другой же день по его примѣру переженилось до шести тысячъ жителей.

По этому сказанію, царственная женщина, возстановляя или учреждая бракъ, вмѣстѣ съ тѣмъ и даетъ народу царя. Пламя окружавшее юношу Сервія Туллія доходитъ здѣсь до космическихъ размѣровъ лучей солнца, и наивное знаменіе, представшее матери Римскаго царя въ пламени домашняго очага, свидѣтельствуетъ о рождающей силѣ солнца, признаннаго за отца одного изъ родоначальниковъ царственной династіи.

Теперь чтобы перейти къ славянскимъ сказаніямъ, приведу одно сказаніе фригійское, которое Бахофенъ { Die Sage von Tanaquil, стр. 21 и слѣд.} сближаетъ съ римскимъ о Танаквили и Тарквиніи Прискѣ. Когда однажды Гордій пахалъ землю плугомъ, запряженнымъ парою воловъ, внезапно окружила его стая птицъ. Нѣкоторая дѣвица, необычайной красоты, предсказала ему тогда что онъ будетъ возведенъ на престолъ, и что она сама раздѣлитъ съ нимъ и ложе и царственное достоинство. Когда между Фригійцами произошло междуусобіе, оракулъ повелѣлъ имъ избрать себѣ въ цари человѣка котораго они встрѣтятъ въ колесницѣ, или, какъ у насъ въ старину говорилось, на колахъ, ѣдущимъ къ Зевсову храму. Они встрѣтили именно Гордія, который и сталъ такимъ образомъ фригійскимъ царемъ, по смерти котораго царствовалъ сынъ его, знаменитый Мидасъ. Колесница же Гордія, какъ святыня, была постановлена въ храмѣ Зевса. {Относящіяся сюда буддійскія и другія сказанія см. у проф. Минаева, Н ѣ сколько словъ о Буддійскихъ Жатакахъ, въ Журн. Мин. Нар. Пр. 1872 іюнь, стр. 198--199.}

Либерхтъ, въ той же рецензіи на книгу Бахофена, уже предупредилъ насъ въ сближеніи этого фригійскаго сказанія съ чешскимъ о Любушѣ, {Въ моихъ Истор. Очерк. 1,371.} какъ она княжитъ надъ своимъ народомъ и потомъ вмѣстѣ съ своею рукой передаетъ и княжескую власть пахарю Премыслу, который вполнѣ соотвѣтствуетъ фригійскому Гордію, и какъ колесница этого послѣдняго была помѣщена въ храмѣ Зевсовомъ, такъ и лапти Премысла хранились, какъ святыня, въ Бышеградѣ. Вообще преданіе о царственной женщинѣ, вѣщей дѣвѣ или матери великаго героя, передающей мущнаѣ престолъ, глубоко вкоренено въ раннихъ сказаніяхъ славянскихъ племенъ. Чехо-польскія историческія сказки соединяютъ съ самыми ранними историческими воспоминаніями имена вѣщихъ дочерей чешскаго Крока -- Каши, Тетки и Любуши или, что одно и то же, дочери польскаго Крака Ванды, имена очевидно размножившіяся изъ одного общаго зерна въ миѳѣ о преобладаніи правъ женщины въ семьѣ и племени; такъ и въ глубинѣ историческихъ сказокъ Руси лежитъ подобное же преданіе, перенесенное можетъ -быть изъ какихъ-нибудь эпическихъ источниковъ въ Якимовскую лѣтопись (Татищева Истор. I, гл. 4я). А именно. У Буривоя, ведшаго тяжкую войну съ Варягами, былъ сынъ Гостомыслъ. "Людіе же терляху тугу велику отъ Варягъ, пославше къ Буривою, попросиша у него сына Гостомысла. Гостомыслъ имѣлъ четыре сына и три дщери (какъ чешскій Крокъ). Сынове его овона войнахъ избіени, ово въ дому изомроша, и не оставя ни единому имъ сына, а дщери выданы быша сосѣднимъ княземъ въ жены". То-есть руская историческая сказка точно также не хочетъ знать мужской линіи Гостомысла, какъ ея не знаетъ чешская о Крокѣ и его трехъ дочеряхъ или какъ польская о Кракѣ тоже устраняетъ обоихъ его сыновей Крака и Лѣха и оставляетъ только дочь Ванду. Итакъ, Гостомыслъ, не имѣя наслѣдниковъ мужскаго пола (потому что и у сыновей его не было ни одного сына), спрашиваетъ вѣщуновъ о наслѣдіи, и они изрекли ему волю Боговъ -- дать ему наслѣдіе отъ "ложеснъ" его. "Единою спящу ему о полудни, видѣ сонъ яко изъ чрева среднія дщере его Умилы произрасте древо велико, плодовито, и локры весь градъ великій, отъ плода же его насыщахуся людіе всея земли (сказочный образъ миѳической матери, всеобщей кормилицы), Возставъ же это сна лризва вѣщуны, да изложатъ ему сонъ сей. Они же рѣша: отъ сыновъ ея имать наслѣдити ему землю, и земля угобзится княженіемъ его, и всѣ радовахуся о семъ, еже не имать наслѣдити сынъ большія дщере, зане негожъ бѣ." Итакъ, княжеское наслѣдіе Гостомысла идетъ по женской линіи отъ сыновъ его дочери. Сказка систематически, будто намѣренно, устраняетъ мужской элементъ, что явствуетъ и изъ страннаго замѣчанія о негожемъ сынѣ старшей дочери, который по правамъ женской линіи былъ бы настоящимъ наслѣдникомъ. Но этотъ негожій сынъ былъ здѣсь устраненъ для того чтобы выдвинуть на первый планъ княгиню Ольгу, какъ видно изъ 21 примѣчанія Татищева къ этому мѣсту: "Дочери Гоотомысловы за кого были отданы, точно не показано, но ниже видимо что большая была за Изборскимъ, отъ которой Ольга княгиня, другая мать Рюрикова, а о третьей неизвѣстно" (очевидно, третья нужна была только для сказочнаго счета до трехъ). "Когда Ингорь возмужа, ожени его Олегъ, поятъ за него жену отъ Изборска, рода Гостомыслова, иже Прекраса нарицашеся, а Олегъ преименова ю, и нарече во свое имя Ольга". Итакъ, отъ одной дочери Гостомысла пошло княжеское наслѣдіе всей Руси, а отъ другой родилась Ольга, родная тетка Игоря по женской линіи и потомъ его супруга. Историческая сказка сливаетъ въ одно лицо Олега и Ольгу, которая будто бы имя свое получила отъ Олега -- обыкновенный сказочный пріемъ раздвоятъ одно и то же лицо -- на мужское и женское, давъ тому и другому одно и то же имя, во съ различіемъ въ окончаніи грамматическаго рода. Какъ Олегъ, хотя и княжескаго рода, былъ только правителемъ и пѣстуномъ Игоря, такъ Ольга была правительницей при сынѣ своемъ Святославѣ. Олегъ, какъ исключеніе изъ прочихъ историческихъ героевъ, былъ прозванъ в ѣ щимъ; это прозвище еще приличнѣе было бы его женской тезкѣ, еслибы только она не смѣнила этого языческаго титула на ореолъ христіанской святости.