-- Успокойся, мой друг, -- сказал Фрике, -- ты ни в чем не виноват. Я догадываюсь, к чему ведется игра нашего бандита. Американец, очевидно, и не собирался доставлять нас по назначению. С того самого дня, как начался прием работников на палубу парохода, он уже задумал отнять у нас и перепродать бедных кули. Чуть раньше чуть позже -- его жестокость должна была проявиться. Ты, может быть, только ускорил, но не вызвал ее. И вот что приходит мне в голову. Не связан ли со всем этим шоколадный дворянчик Бартоломео ди Монте? Ты припоминаешь его последнюю угрозу?
-- Как же, очень хорошо помню эту обезьяну с безобразной улыбкой, когда он что-то прокричал нам вслед. Если мне придется снова побывать в Макао, то вряд ли он будет еще когда-нибудь улыбаться.
-- Кроме того, -- прибавил, ворочаясь, Фрике, -- положение наше не самое удобное: у меня болят все кости.
-- Бедный мальчик, -- с состраданием взглянул на товарища Пьер, -- сразу видно, что ты первый раз в такой передряге. В молодости мне часто приходилось иметь дело с пеньковыми шнурочками. Терпи и утешайся тем, что бандиты нас не разлучили.
В это время брезент, закрывавший трап, приподнялся, и в каюту проник свет. Через минуту по трапу спустился молодой китаец с огромной дымящейся чашкой рисовой похлебки, в которой плавали ломтики сомнительного мяса.
-- Ба! -- вскричал Фрике. -- Нам выпала манна небесная.
-- Молчать! -- вдруг раздался грубый голос в каюте.
Это был часовой, который пришел вслед за китайским мальчиком.
Поваренок, дрожа, поставил миску, набрал полную ложку похлебки и поднес ее к заросшей физиономии Пьера.
-- Проклятие, -- вскричал тот, -- долговязый бандит хочет дать мне кормилицу! Мне, Пьеру де Галю, старому боцману фрегата "Молния" и патентованному первому рулевому! Никогда!