-- Это ни на что не похоже, -- озлобленно ответил Пьер де Галь. -- Ну стоит ли быть образцовым матросом, питаться в течение тридцати лет сухими турецкими бобами и соленой свининой, и все это для того, чтобы какие-то дикари насмехались над нами подобным образом?
Фрике протянул руку за куском саго и принялся грызть его с большим аппетитом. Потом, указав на черных и собственный рот, показал жестом любовь к растительной пище и полное отвращение к человеческому мясу.
Дикарь, очевидно, не понял Фрике и истолковал его жест так, что парижанину было не по вкусу человеческое мясо в соединении с саго.
-- Да я не настолько глуп, как ты думаешь! Теперь он воображает, что я люблю говядину без хлеба. Как бы мне заставить этого скота-папуаса понять?
Разговор затягивался и, казалось, начинал принимать дурной оборот, потому что черные воины, теперь совершенно оправившиеся от испуга, потихоньку брались за оружие, готовясь к внезапному нападению.
Но на этот раз спасителем явился все тот же маленький Виктор. Смекнув, что, если не вмешаться, ему и его друзьям грозит страшная беда, китаец, к удивлению Пьера и Фрике, смело подошел к начальнику дикарей и медленно заговорил с ним ровным голосом, визгливостью напоминавшим болтовню попугая.
Виктор говорил долго и таким убедительным тоном, что друзья его не верили своим ушам. Аргументы, приводимые им, должно быть, ясно говорили за себя, потому что (о чудо!) хмурое лицо вожака папуасов озарилось вдруг светлой улыбкой, он отшвырнул оружие и по-европейски протянул руку изумленному парижанину. Пьер, не менее удивленный, поспешил ответить на это неожиданное выражение учтивости, и все воины, желавшие, вероятно, только мирного окончания дела, тоже приблизились с выражением самой искренней дружбы.
-- Так вот что! -- обратился Фрике к довольному китайцу. -- Уж не говоришь ли ты на всех языках, милый мой мальчик?
-- Нет, Флике, они тоже говолят по-малайски. Очень холосо по-малайски. Они знают много евлопейцев.
-- Но о чем же он толковал нам перед этим?