-- Слушаю!
-- Кстати, наши двое новичков ничего не подозревают. Они оба спят как сурки. Двадцать капель тинктуры опиума в небольшой дозе тафии (водки) усыпили их мертвым сном! -- доложил Мариус.
-- Хорошо! И вздумал же этот дубина Ибрагим считать долгом совести заботу о дальнейшей судьбе этих мальчишек и навязать нам их! Ну да что, раз обещано, то обещано, и говорить нечего! Дела делами и услуга услугой, а вздумай я ему отказать в этом, он припомнил бы мне этот случай!
После этого таинственное судно, ставшее за ночь французским купцом "Рона", по истечении тридцати шести часов собиралось вновь преобразиться в "Джорджа Вашингтона" и направиться к тому месту, где, согласно секретному предписанию, с которым капитан обязан был ознакомиться в известный день и час, обозначенные на конверте, он должен был затопить пакетбот "Виль-де-Сен-Назэр". Тогда же, как уже известно читателю, произошел и поединок Фрике с немцем Фрицем, окончившийся смертью последнего.
Но каким образом командир "Молнии" мог быть уведомлен о мрачных замыслах бандита и очутиться поблизости от того пункта, где должна была разыграться страшная драма затопления пакетбота? Чудом, просто чудом!
Конечно, разговор между Флаксханом и Мариусом Казаваном, одним из судовых офицеров, в обязанности которого входило исполнять роль капитана в тех случаях, когда судно шло под французским флагом, объясняет достаточно многое.
Из него можно было понять, что то лицо или общество, за счет которого действовали эти лица, имело на "Молнии" четырех сообщников. Впоследствии читатель увидит, почему и как эти четверо смогли сыграть свою дьявольскую двойную игру, обманув всех на военном крейсере.
На другой день после того, как невольничье судно с такой невероятной смелостью легло в дрейф и простояло более получаса на расстоянии одного кабельтова от военного крейсера "Молния", один из матросов последнего нечаянно стал жертвой несчастного случая.
Железная свайка выпала из кармана марсового матроса, подтягивавшего грот-брамсель, и глухо ударила по голове вахтенного матроса, который упал, лишившись чувств и истекая кровью.
Это был именно тот Марциал, о котором упоминал Мариус Казаван в своем донесении капитану Флаксхану. Его тотчас же подняли и отнесли в лазарет, доктор со своим помощником освидетельствовали рану, причем первый сделал многозначительную гримасу, не обещавшую ничего хорошего.