У него был не только перебит череп, но и проломленная черепная кость вдавилась в мозг, который вследствие этого выпирал в отверстие в черепе. Раненый с остановившимся бессмысленным взглядом, полураскрытым ртом и плотно сжатыми ноздрями не подавал признаков жизни. Если бы не дыхание, с трудом вырывавшееся из сжатого горла, то его можно было бы принять за труп.
Доктор не проронил ни слова. Проворной рукой он собственноручно сбрил волосы вокруг раны, которая теперь казалась громадной и ужасной. Но опасна была не величина раны, а вдавленность черепной кости, оказывавшей страшное давление на мозг. Прежде всего надо было устранить это давление, и вот к чему прибегнул старый и опытный хирург. Из ящика с хирургическими инструментами он выбрал один предмет, именуемый черепным бураном, с величайшей осторожностью ввел его в осколки кости, вдавленной в мозг, потянул на себя чуть заметным осторожным движением и благополучно извлек осколки. После этого, вправив выдававшийся мозг, он вставил оба кусочка кости в надлежащее место, и мозг, не испытывавший больше давления, пришел в нормальное состояние; кровообращение в нем восстановилось, и больной вздохнул с облегчением.
-- Это прекрасно, что все обошлось! -- сказал доктор, с довольным видом прищелкнув языком. -- Операция, можно сказать, удалась. Но теперь этого парня одолеет лихорадка и ужаснейший менингит, а это дело не хирургии, а медицины. Я уже вижу, что может быть воспаление, ведь мозг страшно помят, и в нем, без сомнения, произошел застой крови. Ну, мы сделаем все, что возможно. И как только угораздило эту чертову свайку свалиться оттуда!
Прежде всего доктор прибегнул к беспрестанным компрессам из ледяной воды, но, несмотря на самый внимательный уход и эффективное лечение, слабительное из каломели и лапника, натяжные пластыри к затылку, оттягивающие средства к ногам и обливания холодной водой, состояние больного не улучшалось. Вскоре открылся бред, ужасный, мучительный бред.
Среди видений, преследовавших больного, среди отрывистых фраз и слов, вырывавшихся из его посиневших губ, преобладала все одна и та же мысль, не дававшая ему покоя, повторялись все одни и те же слова.
-- Да, да... Я повинуюсь!.. Хорошо... я буду повиноваться за деньги... да!.. Эй, вы, губители судов... смелее!.. Не робей! Бей и убивай!.. Еще одно преступление... не все ли равно?.. Вы этого хотите... не правда ли? Да?.. Бей, бей! Убивай всех!.. Ведь я не такой матрос, как все остальные... я...
Он не договаривал, и его сумбурные мысли перескакивали вдруг без всякой причины на другие предметы. Он говорил монотонным голосом о вещах совершенно посторонних, затем снова начинался кошмар:
-- Ага! Миллионеры-работорговцы!.. Знаю ваши страховые премии... ваше черное дерево!.. Флаксхан, ловкий человек... А Вашингтон... Мариус Казаван... "Рона"... пострадавшее судно... шутка!.. Одно и то же!.. То же судно... А командир... "Молнии"... дурак!.. Простофиля!.. Слышишь, командир, они уходят у тебя из-под носа... Слушай, -- вдруг обращался больной к доктору, глядя на него своими блуждающими, безумными глазами, от взгляда которых становилось жутко, -- слушай... ведь я кутила, поступивший сюда на судно... для... Ах нет! Я не то говорю... впрочем, да!.. Ты знаешь, ведь я из их шайки... и Казаван, и Флаксхан... и "Рона"... это он... я его видел!.. Ты знаешь пароход?.. Из Монтевидео... "Да Виль"... Ах да! "Да Виль-де-Сен-Назэр"... да, да, они его потопят... тараном... Два миллиона страховой премии... да, нам!.. Я знаю!.. Я прекрасно знаю, 35° и 42°... да! Так, так... 35 и 42... в открытом море...
Совершенно обессилев, больной откидывался на подушки и в состоянии временного отупения все еще продолжал повторять чисто машинально: "Тридцать пять и сорок два!.. Тридцать пять и сорок два..."
Доктор послал за командиром, который, взволнованный и потрясенный, присутствовал при последних минутах пострадавшего матроса.