По двору завода, изрезанного узкоколейкой так, что среди нее терялся поездной путь, рабочие толкали в цехи груженные железом и углем пузатые вагончики и, разгоняя их, резвились, словно малые ребята.
В кочегарке, открыв дверцы топки, высокий и широкоплечий кочегар с лицом, блестевшим от пота, бросал лопатой сверкающий уголь-орешник.
Против завода, на самом краю города, блестела оцинкованным железом крыша клиники нервных болезней.
В коридоре клиники, у окна, против седьмой палаты, стоял Сергей Федорович Алешин. Он дышал на стекло и вытирал его рукавом халата.
— Все трудишься? — улыбались больные, проходя мимо него.
— Да, — улыбался и Алешин.
Алешин лежал в клинике второй месяц. Первый месяц пролежал терпеливо, потом заскучал и каждый день просился, чтобы его выписали.
— Надоело мне, — жаловался он профессору, — работать хочется. Ну что я лежу без дела? Я поправился.
Но его не выписывали, и тоска еще сильней грызла его сердце. Занятый мыслями о заводе, Алешин не замечал, что дыхание у него прерывистое, и совершенно не подозревал, что ему надо серьезно лечиться.
Несмотря на категорический приказ поменьше двигаться и не волноваться, Алешин целыми днями ходил по коридору или стоял у окна, придумывая, чем бы это скрасить скупое на впечатления клиническое житье. А вечером, не дожидаясь ужина, ложился на койку, и через несколько минут по коридору бежала сестра, вызванная больными седьмой палаты к Алешину, бившемуся в припадке.