Припадки у Алешина учащались с каждым днем и были все тяжелее и продолжительнее. Надо было не меньше четырех человек, чтобы держать его.
Неделю назад профессор, делая обход больных, остановился у койки Алешина и долго с ним беседовал: расспрашивал о здоровье, ободряюще похлопал его по плечу, уверял, что он скоро поправится, а уходя из палаты, совсем развеселил:
— Ведите себя лучше, и мы вас недельки через полторы выпишем.
Алешин последнюю неделю ходил по коридору меньше, больше всего сидел в двенадцатой палате у своего приятеля по клинике — старого грузчика Денисова, который в молодости заболел и вовремя не лечился, а потом ослеп.
— Вот, брат, Денисов, — присаживаясь на его койку, радостным голосом сказал Алешин, — скоро начну работать. Хватит с меня супа куриного, я борща хочу. А ты, Денисов, не унывай, поправишься. Ты знаешь, что порт наш будет расширен и переоборудован. Вот пойдет работа!
— Да что ты, Сергей Федорович, взялся успокаивать меня, — вскинул Денисов на Алешина свои слепые глаза, чистые и большие, смотревшие так пристально, что под их взглядом Алешин начинал моргать. — Я, Сергей Федорович, и не думал унывать. Ты только никому не говори. — Денисов приглушил голос: — Мне кажется, что я иногда вижу своими глазами. Ей-ей. Хочешь — покажу окно, у которого ты всегда стоишь?
— Покажи, — согласился немного удивленный Алешин.
— Сейчас… покажу, ей-ей. Ты меня только немножко поддержи. У меня правая нога что-то прихрамывает.
Алешин взял его об руку, и Денисов, осторожно ступая и считая в уме шаги, смотрел вперед уверенно, а подойдя к окну, хлопнул ладонью по подоконнику.
— Оно?