Ну, ладно, гляжу я на паровоз, а сердце у меня все холодеет. И весь я начинаю дрожать. Пробегает он мимо меня, я — глядь в будку, а там нет никого. Меня ка-а-ак кинет в жар — и я что есть силы — за ним! Вскочил, схватил за рычаг, да впопыхах, да и не зная еще как следует, повернул не в ту сторону, и паровоз побежал быстрее. Вот уже близко домна, и сейчас паровоз дел наделает. Но понимаешь, Денисов, не растерялся я. Сразу повернул рычаг обратно и остановил. Начал слезать, да возьми не попади на ступеньку и оступись. Упал и ударился головой о камень. Помутнело у меня в голове, и чувствую: кровь застилает глаза. Дальше что было — не помню. Пришел в себя на носилках. Ну, вот и все, — устало вздохнул Алешин.
— Ну, а потом? — спросил Денисов, зная, что Алешин дальше не продолжит, если ему не задать вопроса. — Что потом-то было? Как тебя героем назвали?
— Да вот, понимаешь, так и назвали. Секретарь партийной ячейки прямо на общем собрании заявил: «Алешин — герой». И тут — аплодисменты всего собрания… А паровоз этот был пущен неспроста… Есть еще враги.
— Да, Сергей Федорович, — согласился Денисов. — И они мешают нам жить.
Сестра, возвращаясь в свою комнату от успокоившегося Куницына, увидев сидящих на койке Денисова и Алешина, всплеснула руками:
— Вы почему не спите? Сейчас же спать! Спать, спать, спать, — сердито зашептала она, видя, что Денисов не ложится, а Алешин не собирается уходить.
Денисов лег.
Алешин, войдя в свою палату, сел на койку. Спать не хотелось. Он, как и днем, начал опять подсчитывать, сколько ему осталось дней до выписки из клиники. Подсчитал даже минуты. Получилось много. Загрустил, перевел их на часы, а затем на дни. Но грусть не проходила. Вышел в коридор.
Начинался рассвет. Деревья обозначились четко. Сквозь просветы серели корпуса завода. Доменные печи, в которые недавно завалили очередную порцию, выбрасывали размашистое пламя.
— Домны разгораются, — вслух сказал Алешин и, почувствовав, что сердце у него колотится учащенно, пошел к сестре.