— Ты, Федор Петрович, говори конкретно.
— Могу и так, товарищ Анохин. (Обычно Перепелицын называл мастера по имени). — Товарищи, я спрашиваю, — мы хозяева или работники? Мы, которые не мастера цехов, а у станков стоим?
— Этот вопрос — сугубо теоретический, предлагаю перенести его на следующее заседание, — усмехнулся «Ортодокс».
— А ты помолчи. И чему ты только учишься на рабфаке? — Перепелицын с сожалением осмотрел на «Ортодокса» и подумал: «Зачем только его, как рабфаковца, освобождают от работы на два часа?» — Так я, товарищи, спрашиваю, хозяева мы или работники?
Молчание. Никто не знал, к чему Перепелицын задает этот уже давно решенный вопрос.
— Не затягивай! — закипятился Минька, — говори конкретно.
— Это, товарищи, надо сегодня решить, — продолжал Перепелицын, не обратив даже малейшего внимания на реплику Миньки, чем очень обидел его. — То, что произошло в механическом нашем цехе, для меня малопонятно.
Корнеев насторожился. Мастер заерзал и достал из кармана папиросы. Секретарь цех ячейки, все время незаметно сидевший в углу, пригнулся, чтобы быть еще менее заметным.
— В нашем цехе прошла типизация. Хорошо. А как ее провели? Знаете ли, что говорят в нашем цехе? Ты, Михаил Андреевич, почему об этом умолчал? Времени нехватило? Не знаю, как кому, а мне обидно. Очень обидно! Я не какой-нибудь молокосос (Перепелицын покосился в сторону «Ортодокса», решившего вдруг, что виновником того, что произошло в механическом цехе, является, он). Конечно, у кого грязь на станке, того греть надо. А я такой? А секретарь нашей ячейки куда смотрел? Почему он это дело проворонил? Я ему не один раз говорил… Товарищи! — воскликнул Перепелицын. — Мне очень обидно! Я тридцать с лишним лет простоял у своего станка. Шутка это? А? Мы, Михаил Андреевич, хозяева, а не работники! Ты это должен знать.
— Ты, Федор Петрович, ближе к делу, — предложил ему Корнеев, выразив этим желание всего заседания, которое, вначале заинтересовавшись выступлением Перепелицына, слушало его теперь невнимательно.