— Позвольте мне слово, — поднял руку мастер. — У нас в цехе получилось немного нехорошо, — мастер сделал скорбное лицо, — я, действительно, кое-что упустил. Я расскажу.
— Немного?! Ты погоди. Погоди! — остановил его Перепелицын. — Я сам все расскажу. — Он достал из кармана платок и вытер лицо, затем, подвинувшись к столу, налил из графина полный стакан воды и выпил ее залпом. — Буду ближе к делу. Товарищи, у нас прошла типизация. А как прошла? Все ли рассказал Михаил Андреевич? Не все, очень даже не все. Главное он упустил. Мастер, Михаил Андреевич, как проводил типизацию?! Мы только слухами питались. Прихожу я в одно прекрасное время в цех, гляжу — нет моего станка. А станок Николая Анисимовича валяется разобранный. Правду я говорю? — повернулся Перепелицын в сторону токаря Качурина.
— Правда, — тихо отозвался тот, — мой станок валялся разобранным.
Перепелицын сразу почувствовал в лице Качурина поддержку и оживился:
— Мы, Николай Анисимович, по скольку лет с тобой простояли у своих станков?
— По тридцать с лишним.
— Слышите, товарищи? По тридцать с лишним. Я свой станок знаю лучше, чем самого себя. А его взяли у меня и не сказали толком — кому отдали? куда? зачем? Может быть, мой станок отдали такому, как Минька? А? Вместе со станком и меня надо было передать в инструментальный цех. А если это немыслимо, то я должен был рассказать о своем станке тому, кому он достался. А на производственном совещании — надо было об этом поставить вопрос? — уставился Перепелицын на мастера.
— Надо, — поспешно ответил он и виновато замигал.
— А ты что сделал? Договорился с мастером инструментального цеха об обмене станками — и все. А нам ни гу-гу… Что же мы, не хозяева, что ли?
— Товарищ Перепелицын, у нас теперь единоначалие, — подал кто-то реплику.