— Ну и что же?
— Никто не признает. Может, Михаил Алексеич, еще поспрашивать?
— Да, дело серьезное, — на секунду задумался Бесергенев и сразу нашел выход: — Спрашивать больше не надо. А то народ ведь какой есть — видит, что никто за свою не признает, возьмет да и выищется какой-нибудь бессовестный и скажет: моя курица. Лучше всего будет, если я ее своему сыну перешлю. Пускай у него понесется. Так, што ль? — Бесергенев опять вскинул на Порфирия глаза. Теперь в них была просьба.
— Очень хорошо, — обрадовался Порфирий. Он не знал, как благополучно выпутаться из этого кляузного дела, и, наверняка бы, без помощи Бесергенева накликал беду на свою голову. — Теперь, Михаил Алексеич, можно и за половинкой сбегать, — засуетился Порфирий, угодливо заглядывая Бесергеневу в глаза.
— Зачем же за половинкой? Покупай целую. По случаю окончания таких серьезных работ можно разрешить на двоих и бутылку. Я добавлю деньжат, — расщедрился Бесергенев.
— Нет, нет, — замахал руками Порфирий. — Ты держак мне сделал, конюшню помог убрать… У меня наберется на целую.
— Ну ладно, — не настаивал Бесергенев, — а я тебе когда-нибудь еще что-либо исправлю. А сегодня будет закуска моя.
Пить они начали поздним вечером. Расположились в конюшне на сеновале. Этого пожелал Бесергенев.
— Я дюже запах сена люблю, — объяснил он Порфирию. — В городе уже сколько живу и больше пыль нюхаю. А я сено люблю… Здесь хорошо. Света нам много не требуется, — фонарь горит и ладно — мимо рта не пронесем. Только вот плохо — стаканчик один. Это не совсем правильно. Нельзя нам с тобой чокнуться.
— Я сбегаю к себе, принесу кружку, — услужливо поднялся Порфирий.