Я несся впередъ, отвѣчая весьма привѣтливо, что никакъ не могу посѣтить бека въ этотъ разъ, просилъ ему кланяться, желалъ ему добраго здоровья и безконечныхъ радостей, и вскорѣ скрылся изъ вида. Мы только видѣли издали, какъ лошадь хивинца, подскакавъ къ широкой, наполненной водою канавѣ, вдругъ уперлась, и какъ самъ онъ съ отчаяніемъ сорвалъ съ себя шапку и въ бѣшенствѣ бросилъ ее на землю.

Такимъ образомъ, благодаря неожиданности, я прошелъ благополучно съ 18 человѣками взадъ и впередъ мимо хивинской крѣпости, въ которой, по случаю базара, было около 4,000 человѣкъ народа.

-----

Глубина бара Улькун-Дарьи подвержена безпрестаннымъ перемѣнамъ: переходя черезъ него въ концѣ іюля 1859 г., я нашелъ на немъ только 2 1/2 фута воды и долженъ былъ выгрузить пароходъ дочиста, послать въ воду людей съ лопатами разгребать себѣ путь и протаскиваться впередъ шагъ за шагомъ; а въ августѣ и сентябрѣ того же года, на барѣ было 4 и 4 1/2 фута, и я переходилъ черезъ него какъ нельзя легче подъ парами.

Кромѣ четырехъ главныхъ устьевъ Аму-Дарьи: Айбугирскаго, Талдыка, Улькун-Дарьи и Янгысу, есть еще нѣсколько промежуточныхъ прориновъ, впадающихъ въ море, но всѣ они мелководны, незначительны, многіе обмелѣли и пересохли, и уже заросли камышами.

Плаванія мои въ дельтѣ Аму-Дарьи были ниспосланнымъ свыше спасеніемъ одной несчастной русской женщинѣ, томившейся 23 года въ самомъ тяжкомъ рабствѣ. Казачка Татьяна Бѣшенцова была захвачена въ 1836 г. вмѣстѣ съ тремя другими женщинами на сѣнокосѣ Янгильской станицы (верстъ на 200 къ сѣверу отъ Орска), шайкою киргизскихъ хищниковъ. Грудного ребенка ея при ней бросили въ рѣку, потомъ привязали ее къ лошади и умчали въ степь; черезъ мѣсяцъ она очутилась въ Хивѣ и была продана каракалпакскому бію Муллѣ-Мамыту. Тогда ей было 26 лѣтъ. Неизвѣстно, что сталось съ остальными товарками ея несчастія -- вѣроятно умерли въ неволѣ.

Я узналъ о ней еще въ 1858 году и хотѣлъ ее выручить, но мнѣ не удалось. Въ 1859 г. я подошелъ съ пароходомъ вплоть къ аулу ея хозяина и объявилъ, что если мнѣ немедленно не выдадутъ ее, то я разгромлю аулъ и не оставлю въ немъ живой души. Мулла-Мамытъ испугался этой угрозы, которую, признаюсь, я бы весьма затруднился буквально исполнить; онъ отвѣчалъ, что женщина эта теперь въ Чимбаѣ (крѣпостцѣ на Казак-Дарьѣ), гдѣ гоститъ часть его семейства, но что онъ немедленно пошлетъ за нею нарочнаго и черезъ три дня она будетъ мнѣ представлена.

"-- Если не вѣришь, дѣлай что хочешь, сила на твоей сторонѣ."

Я обѣщалъ ждать три дня, и, дѣйствительно, рано утромъ на третій день ее привезли на пароходъ. Бѣдняжка была въ лохмотьяхъ, вся исхудалая, совершенно растерянная, озиралась въ изумленіи и не отвѣчала на вопросы и привѣтствія. Я уже подозрѣвать, не обманулъ ли меня Мулла-Мамытъ и не подставилъ ли какую-нибудь другую женщину вмѣсто плѣнницы, а потому велѣлъ свести ее въ жилую палубу, гдѣ были образа. Увидя иконы, она залилась слезами и начала креститься -- значитъ, наша!

Разумѣется, что я щедро одарилъ Муллу-Мамыта, такъ что онъ не остался въ убыткѣ; матросы тотчасъ же смастерили ей бѣлье, сарафанъ, башмаки, и она долго не могла опомниться въ новой, какъ-бы волшебствомъ перемѣнившейся обстановкѣ, окруженная ласками и наслаждаясь давно неиспытаннымъ покоемъ. Не слышавъ столько лѣтъ родного слова, она нескоро привыкла понимать и говорить порусски, такъ что сначала приходилось разспрашивать ее потатарски; она даже забыла свое прозваніе и сказала, что она Татьяна Мезенцова а не Бѣшенцова.