Отплытіе изъ Манилы.-- Камчатка (*).
(*) Двѣ первыя статьи изъ записокъ русскаго морского офицера помѣщены были въ XXVII (мартъ 1843) и XXXIII (мартъ 1844) томахъ "Отечественныхъ Записокъ".
22 іюля, въ исходѣ пятаго часа утра, мы снялись съ якоря, пользуясь легкимъ береговымъ вѣтеркомъ, который, однако, вскорѣ перемѣнился, задулъ съ моря и заставилъ насъ лавировать, такъ-что мы вышли изъ Манильской-Губы только на слѣдующее утро.
До 9 августа, безвѣтрія смѣнялись легкими противными вѣтерками и мы съ большимъ трудомъ миновали Башійскіе-Острова, нѣсколько голыхъ камней волканическаго происхожденія, только изрѣдка посѣщаемыхъ рыбаками. 9 числа задулъ крѣпкій вѣтеръ, и хотя барометръ не показалъ значительной перемѣны, однако по всѣмъ признакамъ должно было ожидать шторма, почему мы спустили брам-стеньги на найтовы, закрѣпили марсели, нижніе паруса и остались подъ грот-триселемъ и штормовою бизанью. Вскорѣ вѣтръ превратился въ настоящій штормъ, развелъ огромное волненье, которымъ у насъ сорвало съ кормовыхъ боканцевъ гичку {Гичка -- узкая и длинная шлюпка: въ нашемъ флотѣ, онѣ бываютъ шести- или четырех-весельныя; боканцы -- брусья, служащіе для подъема гребныхъ судовъ съ воды.}, и продолжался съ равною жестокостью до 12 числа. Тогда стихло и опять начался длинный рядъ мертвыхъ штилей и маловѣтрій, сопровождаемыхъ нестерпимыми жарами, которые доходили до 40о и 45о на солнцѣ. Потъ лился градомъ; вся кожа покрылась красною сыпью, такъ-что нельзя было ни сидѣть, ни облокотиться безъ того, чтобъ не чувствовать по всему тѣлу ощущенія, какъ-будто его кололи булавками. Купанье не могло освѣжать усталыхъ членовъ, потому-что вода рѣдко была холоднѣе 27о или 25о; по той же причинѣ, вода не могла утолять мучившей насъ нестерпимой жажды. Жары эти производили свое тягостное вліяніе не на одно тѣло -- подъ ихъ гнетомъ изнемогали и духъ и умъ; вся физическая и нравственная бодрость подавлялась такимъ разслабленіемъ, что тяжело было не только дѣлать что-нибудь, но даже о чемъ-нибудь думать. Не было отдыха ни днемъ ни ночью, потому-что хотя ночью температура и была нѣсколькими градусами прохладнѣе дневной, но зато въ каютахъ было такъ душно, что сонъ, приходившій наконецъ, послѣ долгаго ожиданія, на нѣсколько часовъ, немогъ уже подкрѣплять силъ. Палуба, не смотря на то, что ее ежечасно окачивали водою, накалялась такъ, что въ башмакахъ больно было ходить по ней. Такимъ-образомъ, съ небольшими промежутками противныхъ вѣтерковъ и включая четыре дня шторма, прошли сорокъ-два дня, въ-продолженіе которыхъ мы едва успѣли сдѣлать тысячу миль разстоянія по прямому пути.
Если въ аду есть наказаніе особеннаго рода для осужденныхъ на вѣчную муку моряковъ, то врядъ-ли найдется что-нибудь тягостнѣе скуки и утомленія, отъ которыхъ мы страдали во время плаванія въ Малаккскомъ-Проливѣ и въ Тихомъ-Океанѣ, отъ Манилы до широты 25о сѣверной и долготы 143о восточной отъ Гринвича. Паруса хлопали о рангоутъ и рвались; снасти перетирались и лопались; огромная зыбь не дозволяла судну слушать руля, такъ-что невозможно было править ни на томъ, ни на другомъ галсъ, а безпрестанный однообразный скрипъ блоковъ, рангоута и переборокъ наводилъ тоску неописанную.
Наконецъ, задулъ давно-желанный попутный вѣтеръ, и въ скоромъ времени перенесъ насъ изъ-подъ вертикальныхъ лучей солнца въ болѣе-умѣренный климатъ. Быстрая перемѣна температуры была для насъ весьма-ощутительна: въ двадцать градусовъ тепла мы уже зябли и одѣвались теплѣе, но вмѣстѣ съ тѣмъ тѣло и духъ бодрились; силы, растаявшія отъ зноя, возвращались, а вмѣстѣ съ тѣмъ начали исчезать изъ каютъ и съ палубы тараканы и пауки, которыхъ въ-продолженіе жаровъ развелось невѣроятное множество. Попутный вѣтеръ дулъ около недѣли, послѣ чего снова начались перемѣнные вѣтры, которые, однако, не мѣшали намъ подаваться впередъ, хотя и не всегда по настоящему курсу.
15 сентября открылись вершины камчатскихъ сопокъ {Сопки, которыхъ названіе, вѣроятно, происходитъ отъ глагола сопѣть, суть волканы, большей частію потухшіе, которые тянутся грядою по всѣму полуострову Камчаткѣ.}. Отъ мыса Лопатки, составляющаго южную оконечность Камчатки, до Авачи, находятся въ небольшомъ разстояніи одна отъ другой шесть сопокъ, изъ которыхъ каждая возвышается отъ 9 до 12 тысячъ футовъ надъ поверхностью океана. Названія ихъ, начиная съ юга: Первая, Вторая, Третья, Четвертая, Поворотная и Вилючинская; нѣкоторыя изъ нихъ курятся, другія потухли, а извергающая безпрестанно пламя Ключевская-Сопка гораздо-далѣе къ сѣверу. Видъ этихъ волкановъ, которыхъ верхи покрыты вѣчными снѣгами, а остроконечные пики выходятъ изъ облаковъ, исполненъ суровой важности.
Входъ въ Авачинскую-Губу находится въ обширномъ заливѣ, образуемомъ Поворотнымъ и Шипунскимъ-Мысами. Къ сѣверу отъ входа, или устья, какъ его называютъ въ Камчаткѣ, стоятъ рядомъ три сопки, извѣстныя подъ общимъ именемъ авачинскихъ сопокъ; названія ихъ: Карлцкая, Стрѣлочная и Горѣлая. Вершина послѣдней обвалилась въ 1827 году; паденіе столь огромной массы камня произвело сильное землетрясеніе, а изъ жерла изверглось столько золы, что улицы Петропавловскаго-Порта, отъ котораго сопка верстахъ въ пятидесяти, покрылись слоемъ золы на полфута толщины.
Долго боролись мы у входа съ противными штилями, сопровождаемыми огромною зыбью отъ NO; погода была прекрасная; киты играли въ отдаленіи, и Камчатка, какъ кладъ какой-нибудь, не давалась намъ въ руки. 20 сентября, вѣтръ задулъ отъ NO, но вмѣстѣ съ тѣмъ перемѣнилась и погода: проливной дождь съ самою зловѣщею пасмурностью замѣнилъ прекрасный сѣверный осенній день; берега скрылись совершенно, такъ -- что мы нѣсколько часовъ шли по счисленію, но наконецъ открылся Поворотный-Мысъ, потомъ Вилючинская-Сопка, а вскорѣ Старичковъ-Островъ и Дальній-Маячный-Мысъ. Миновавъ Старичка, о крутые, черные бока котораго разбивались огромные буруны, мы увидѣли Бабушкинъ-Камень, огромную массу гранита на южной сторонѣ Авачинской-Губы, и Братьевъ -- три вертикальные камня, выходящіе изъ воды рядомъ, на высоту трехъ или четырехъ саженъ, противъ Бабушки. По обѣимъ сторонамъ, возвышались исковерканные подземнымъ огнемъ берега, которыхъ вершины были уныло увѣнчаны безлиственными березами, а по скатамъ, мѣстами, разстилалась увядшая зелень. Нигдѣ бы малѣйшаго признака существованія человѣка: однѣ только стаи морскихъ птицъ, вылетавшихъ съ каменистыхъ береговъ, оживляли мертвенность угрюмыхъ, дико-величественныхъ мѣстъ.
Не могши, за пасмурностью, разсмотрѣть входа въ Петропавловскую-Гавань, мы были принуждены положить якорь въ Авачинской-Губѣ, въ 6 часовъ вечера.