(*) Тонные люди всегда заставляютъ себя ждать.
Наконецъ, гости собрались, оркестръ грянулъ, и веселье началось. Оркестръ состоялъ изъ двухъ скрипокъ -- казака Карандашова и слуги одного изъ нашихъ офицеровъ; французская кадриль была подобрана изъ русскихъ пѣсень, и при каждой перемѣнѣ фигуръ музыкантамъ командовалось; "чижика! перепелку! Татарина!" и проч., потому-что они не знали порядка фигуръ. Ужинъ заключилъ балъ, которымъ всѣ гости остались до крайности довольны; были, правда, весьма-немногія исключенія, но гдѣ же ихъ не бываетъ?-- На другой день, вчерашніе наши гости, встрѣчаясь съ нами на улицѣ, послѣ обыкновеннаго привѣтствія, приговаривали: "за угощеніе"; намъ слѣдовало бы отвѣчать: "за посѣщеніе" -- но незнаніе принятыхъ обычаевъ заставляло насъ каждый разъ провиняться противъ правилъ сибирскаго этикета, за что, впрочемъ, на насъ никто не сердился.
Вскорѣ послѣ вечорки, намъ привелось видѣть камчадальскую пляску -- бахію. Въ ней заключается цѣлое драматическое представленіе: тайонъ, послѣ утомительной охоты, располагается въ лѣсу на отдыхъ вмѣстѣ съ сопутствовавшими ему Камчадалами; съ нимъ, какъ водится, винтовка, лыжи и юкола, которую онъ, для развлеченія, погрызываетъ. Чтобъ усладить кратковременное отдохновеніе тайона, спутники его начинаютъ плясать и представляютъ ему волокитство медвѣдя за медвѣдицею и счастливое окончаніе ихъ любви. Припѣвъ: "бахія, бахи! бахія э-хо-хо! бахія э-цо-цо!.." прерывался болѣзненными восклицаніями, выражавшими страстное нетерпѣніе косматаго обитателя лѣсовъ, которому сочувствовалъ тайонъ, вторя ему судорожными кривляньями и восклицаньями. Когда любовь медвѣдя начинала увѣнчеваться вождѣленнымъ успѣхомъ, плясуны разгорячились, а тайонъ пришелъ въ совершенное изступленіе и оглашалъ воздухъ испускаемыми изъ глубины груди тяжкими стонами. Подъ конецъ, въ самую минуту развязки, плясуны сбились съ толку, и тайонъ, отъ сильнаго негодованія вышелъ изъ своей роли, началъ ихъ бранить по-русски...
Добрые наши знакомые наперерывъ старались сдѣлать наше пребываніе въ Петропавловскѣ какъ-можно-пріятнѣе. Собаки всѣхъ были къ нашимъ услугамъ для катанья; во всѣхъ домахъ насъ ожидалъ самый ласковый пріемъ; нѣкоторыя домовитыя хозяйки, зная, что мы живемъ по-бивачному, простерли свою любезность до того, что всякій день то отъ той, то отъ другой присылались намъ пироги собственнаго печенія, или какія-нибудь диковниныя произведенія камчатской кухни. Незадолго до нашего отправленія, они задали намъ балъ, на которомъ мы протанцовали до упада до 6 часовъ утра, а послѣ того, какъ дамы разъѣхались, пиръ продолжался еще до 9 часовъ.
Между-тамъ, зима шла своимъ чередомъ, и морозы доходили до 13о. Малая-Губа замерзла совершенно, и Авачинская начала покрываться льдомъ. Въ Петропавловскѣ сильные морозы рѣдки; зимою, они доходятъ до 15о, но 20о уже большая рѣдкость, случающаяся не ежегодно. Зато, въ Камчаткѣ ужасны пурги: слишкомъ-сильныхъ при насъ не было, но разсказываютъ, что иногда онѣ заносятъ совершенно домы, такъ-что дорога идетъ наравнѣ съ крышами. Бывали примѣры, что когда не успѣвали отгрести снѣга отъ дверей и оконъ, санки въѣзжали со всѣми собаками въ слуховыя окна домовъ. Весною, снѣгъ, покрывающій горы; ослѣпительно отражаетъ солнечные лучи, что весьма-вредно для глазъ; бывали примѣры, что нѣкоторые теряли отъ-того зрѣніе.
Передъ отправленіемъ, мы сдѣлали на прощанье съ нашими добрыми хозяевами еще вечорку, и потомъ распростились съ ними -- можетъ-быть навсегда!
21 ноября, отецъ-протоіерей отслужилъ намъ на транспортѣ напутный молебенъ.
23-го, приготовившись совершенно къ отправленію и выстрѣливъ штормовыя брамстеньги, мы начали пропиливать ледъ для выхода изъ Малой-Губы. Матросы камчатской роты, вооруженные пилами, работали такъ усердно и такъ успѣшно, что къ вечеру, при помощи попутнаго вѣтра, мы уже бросили якорь въ Авачинской-Губѣ. Выходить изъ устья не было возможности, потому-что оно было загромождено льдомъ. Къ счастію нашему, великій Кутха сжалился надъ нами: онъ послалъ ночью своего болванчика разломать ледъ, и на слѣдующее утро, 24-го, выходъ былъ совершенно-чистъ. Погода была прекрасная; снѣгъ, отъ котораго ослѣпительно отражались солнечные лучи, покрывалъ высокіе берега гостепріимной Камчатки, и мы не разъ оглядывались назадъ.
Мало-по-малу берега уходили подъ горизонтъ, и только авачинскія сопки, Вилючинскій и Поворотный Пики возвышались надъ синимъ океаномъ. Заходящее солнце освѣщало ихъ розовымъ свѣтомъ, и онѣ все-еще были видны, хотя мы и находились отъ нихъ уже миляхъ въ семидесяти. Наконецъ стемнѣло совершенно, и на другое утро мы могли бы отвѣчать на вопросъ:
.....Que vois-tu?-- je vois l'immensité!... (*)