I.
Страданія, сонъ и пріятныя воспоминанія господина Наревскаго.
Въ Петербургѣ жилъ (и нигдѣ не служилъ) человѣкъ и господинъ, котораго звали по имени и отчеству Григоріемъ Васильевичемъ.
Въ жаркій іюльскій полдень торопливо шелъ онъ съ Сѣнной-Площади въ Спасскій-Переулокъ. Тамъ, убавивъ шагу, чтобъ нѣсколько успокоиться отъ сильнаго душевнаго волненія по одной хорошо ему извѣстной причинѣ, онъ поднялся-было на парадную лѣстницу знакомаго ему дома; но, дойдя до нумера, обитаемаго Миною, или Вильгельминою Ивановною Шустеръ и ея жильцами, онъ благовременно вспомнилъ, что пора уже ему перестать ребячиться, пора не вѣрить въ добродѣтель, тѣмъ болѣе, что все то, изъ-за чего онъ просто съ ума сходитъ, продается и въ наймы отдается. Вспомнивъ это, Григорій Васильевичъ сошелъ съ лѣстницы и, остановившись у воротъ того же самаго дома, судорожно схватилъ ручку звонка и принялся звонить съ энергіею пожарнаго, когда онъ, въ глубокую ночь, прискачетъ къ запертому кругомъ и пламенемъ объятому дому.
На этотъ властный звонъ не замедлилъ явиться къ Григорію Васильевичу извѣстный ему съ весьма-хорошей стороны дворникъ Трофимъ, испугавшійся, какъ только могъ и какъ долженъ былъ испугаться -- до крайности, до совершеннаго помертвѣнія своего здороваго, румянаго лица. Властный звонъ былъ знакомъ ему: онъ такъ и ожидалъ найдти у воротъ пожарнаго на конь, или городоваго пѣшкомъ, но по чрезвычайно-важному случаю, касающемуся чистки улицъ, а можетъ-быть и его-самого, всегда бдительнаго, никогда непьющаго, но все же, конечно, грѣшнаго человѣка Трофима. Не видя передъ собою ни того, ни другаго зловѣщаго лица, и видя знакомаго ему хорошаго барина, вовсе невозбуждающаго ужаса, даже напротивъ возбуждающаго къ себѣ живое сочувствіе, онъ сталъ понемногу "отходить", какъ-будто уже удостовѣрился, что все пустяки -- только изъ трубы выкинуло, или, хоть у одного жильца паспорта дѣйствительно и нѣтъ, однакожь имѣется законная отсрочка.
-- Что... здравствуй, Трофимъ, здравствуй! что -- здѣсь живетъ господинъ Наревскй? спросилъ Григорій Васильевичъ съ ложнымъ и очевидно коварнымъ, свою тайную цѣль имѣющимъ равнодушіемъ, которое, однакожь, въ проницательныхъ глазахъ Трофима изобличалось неровностію голоса Григорья Васильевича и страдальческимъ выраженіемъ его лица.
Трофимъ могъ бы отвѣчать Григорію Васильевичу безъ запинки, по сущей правдѣ; но Трофимъ былъ съ одной стороны грамотѣй и книжникъ, а съ другой -- опытнѣйшій дворникъ во всемъ околодкѣ Сѣнной-Площади. Кланяться онъ кланялся и угождать угождалъ всякому хорошему человѣку, отъ котораго періодически получалъ четвертаки; Но если съ нимъ думали хитрить, если хотѣли сбить его съ толку какою-нибудь съ виду маловажною штукою, то онъ памятовалъ, что, слава-Богу, не даромъ происходить изъ Ярославской-Губерніи, и дворницкій чинъ пятнадцать лѣтъ носитъ также не даромъ, что всякія исторіи случаются въ петербургскихъ домахъ ежедневно, и если дѣло до чего дойдете -- съ жильца возьмутъ штрафъ рублями, а дворника попросятъ въ одно извѣстное ему мѣсто и тамъ по головкѣ погладятъ...
Памятуя все это, проницательный дворникъ затруднился отвѣчать на вопросъ Григорія Васильевича и стоялъ передъ нимъ молча, мигая глазами и вертя въ рукахъ шапку, сорванную съ головы еще въ то мгновеніе, когда слуха его коснулся роковой звонъ колокольчика у воротъ.
-- Что же... продолжалъ Григорій Васильевичъ болѣе-свойственнымъ душевному его состоянію голосомъ: -- что же? Наревскій здѣсь живетъ? Да я и безъ тебя, впрочемъ... я знаю вашего брата!.. Не безпокойся, Трофимъ, ничего не нужно!
Григорій Васильевичъ съ прежнею торопливостію кинулся на черную лѣстницу.