-- Да про что жь, ефто... отвѣчалъ дворникъ самому-себѣ, съ разстановкою, подъ вліяніемъ мучительнаго подозрѣнія и недоразумѣнія.-- Объ чемъ? какой еще такой господинъ Наревскій? Каждый день десять человѣкъ спрашиваютъ Наревскаго -- ну, что жь? есть! А это уже бѣсъ знаетъ, что за штука такая! и что бы -- ефто... не заявить ли въ контору, чтобъ бѣды не накликать?
Задавъ себѣ этотъ вопросъ и не разрѣшивъ его окончательно, сильно озадаченный, но все еще не сбитый съ толку и не одураченный, Трофимъ сѣлъ тутъ же у воротъ и погрузился въ глубокія, прискорбный размышленія о трудностяхъ и опасностяхъ дворнической жизни, о томъ, что, еслибы зналъ одинъ человѣкъ, Дорофеемъ называемый, каково-то ему здѣсь "на всемъ готовомъ", на всемъ чужомъ -- то не завидовалъ бы, и ямы некопалъ бы ему, а жилъ бы себѣ припѣваючи на своемъ мѣстѣ, не такъ видномъ и почетномъ, за то совершенно спокойномъ, -- и еслибъ зналъ другой человѣкъ, называемый роднымъ батькою, то не писалъ бы ему каждую весну, съ каждымъ караваномъ, идущимъ въ Петербургъ Волгою и Невою, что мы дескать трудимся въ деревнѣ, землю пашемъ и сѣно косимъ, и хлѣбъ свой въ потѣ лица добываемъ, а ты живешь-себѣ въ Питерѣ, пьешь чай въ харчевнѣ каждый день, можетъ-быть и дважды въ одинъ день, и табакъ настоящій Жуковскій куришь, и въ деревню отцу и матери шлешь денегъ мало и рѣдко, и за всѣ такія твои вины и супротивности, я тебѣ въ другой разъ плаката не вышлю, такъ и не будешь ты барствовать въ столицѣ, да чай пить, да сапоги выростковые носить, и будешь, сударь ты мой, Трофимъ Ивановъ, сѣно косить!.. Еслибъ зналъ человѣкъ, батькою называемый, каково-то здѣсь въ Питеръ чай пить и въ сапогахъ ходить, то и онъ не позавидовалъ бы, и не погрѣшилъ бы. Да и отъ-чего же это, Создатель, такъ неразумно свѣтъ идетъ, что всякій всякому завѣдуетъ и всякій всякаго ѣстъ и заѣдаетъ-такъ изъ-за сапоговъ выростковыхъ, изъ-за настоящаго Жуковскаго табака, изъ-за мѣста на готовыхъ щелчкахъ и мало ли еще изъ-за чего? А походи онъ самъ, завистникъ неразумный, походи онъ въ новыхъ сапогахъ, покури твоего "настоящего" табаку, поживи на твоемъ мѣстѣ -- на всемъ готовомъ, попей онъ, пожалуй, и чайку въ харчевнѣ два раза въ день -- что бы вышло тогда? Такъ нѣтъ же, не случается всякому своего, просто сказать, сонного узнать, каково-то вся эта роскошь отзывается тому, кому завидуютъ и яму роютъ. Эхъ-ма!
Между-тѣмъ, Григорій Васильевичъ пробѣжалъ ступеней сорокъ по черной лѣстницѣ, скользнулъ въ одну дверь, которая привела его въ кухню, изъ кухни прошелъ въ корридоръ, изъ корридора въ комнату. Здѣсь онъ остановился: все было ему знакомо, до крайности знакомо, даже все это знакомое до крайности надоѣло ему, повергало его въ уныніе, въ тоску, въ малодушіе... все -- и чахоточный цвѣтъ стѣнъ, и окно, тускло глядѣвшее во дворъ, и коммодъ, выкрашенный подъ орѣховое дерево, и гераній; заглохшій и увядшій въ благотворномъ климатѣ этой комнаты, и огромная печь, лишняя лѣтомъ и неисполняющая своихъ обязанностей зимою, наконецъ письменный столъ съ кучею бумагъ и книгъ, самыя эти бумаги, все, что въ нихъ написано, что думалось, когда было писано, и ландкарты, съ достаточнымъ успѣхомъ замѣняющія занавѣсъ передъ стеклянною дверью въ корридоръ... Еще болѣе -- вотъ только-что вслѣдъ за нимъ появился въ этой комнатѣ самый знакомый, самый страшный предметъ -- сама мадамъ Шустеръ и хозяйка, Мина Ивановна.
-- Господинъ Наревскій!.. я опять къ вамъ, господинъ Наревскій! я опять...
Григорій Васильевичъ посмотрѣлъ на нее съ выраженіемъ совершеннаго недоумѣнія, какъ-будто и не ему говорила она; потомъ оглядѣлся въ знакомой комнатѣ потомъ сталъ думать кой-о-чемъ, и тутъ уже, подумавъ недолго, но сильно, даже, можетъ-быть, и не думавъ вовсе, а только таково было могущество голоса госпожи Шустеръ, или такъ во всякомъ случаи должно было неизбѣжно случиться по естественному порядку -- онъ вдругъ созналъ себя, созналъ и еще кое-что, близко къ дѣлу относящееся, немножко поблѣднѣлъ отъ внезапнаго сознанія и почувствовалъ маленькое сотрясеніе во всемъ организмѣ, когда входилъ снова въ свою законную, неотъемлемую личность, принимался за свою давно и жалко-играемую роль.
-- Да что жь это со мною, Боже мой! воскликнулъ онъ горестно:-- сдѣлайте милость, Мина Ивановна... Я, просто... Ну, будьте же великодушны, пощадите меня!
-- Я ничего, совершенно ничего, господинъ Наревскій, отвѣчала мадамъ и хозяйка, тронутая видимо бѣдственнымъ состояніемъ жильца:-- вы сами знаете... ничего; все случается... я понимаю, понимаю...
Чего-то еще наговорила она прежде, чѣмъ ушла изъ комнаты чахоточнаго цвѣта и кое-что подумала на счетъ бѣднаго человѣка и господина Григорія Васильевича, оказавшегося также и господиномъ Наревскимъ, тѣмъ самымъ господиномъ, котораго онъ, за нѣсколько минутъ, искалъ съ такою настойчивостью и предусмотрительностью. Но онъ не слышалъ сказаннаго, не тревожился о подуманномъ, онъ сосредоточился въ самомъ себя и предался весь одной мысли, ясной, но безотрадной, отдающей душу во власть глубокаго отчаянія.
Въ этомъ состояніи Григорій Васильевичъ, сидя за своимъ письменнымъ столомъ вздремнулъ.
Вздремнувъ, Григорій Васильевичъ почувствовалъ облегченіе; почувствовавъ облегченіе, онъ уснулъ, и во снѣ прочиталъ рѣшеніе Французской Академіи объ увольненіи луны отъ должности-земнаго спутника безъ пенсіи и съ дурнымъ аттестатомъ, и о продажѣ этого хорошаго мѣста желающимъ малыми участками на площадяхъ Сѣнной и Бронной.