Прочитавъ этотъ проектъ, господинъ Наревскій проснулся съ нормальною мѣрою своихъ нравственныхъ и материальныхъ силъ и въ то же время всѣ эти силы посвятилъ дѣльному получасовому занятію очинкою пера, а для развлеченія отъ непоэтической положительности такого дѣла приводилъ въ порядокъ и ясность свои воспоминанія обо всемъ, что случилось и что еще никакъ не успѣло случиться съ нимъ въ-теченіе этого дня.
Случилось... еще утромъ, въ десять часовъ, случилось одно обстоятельство, потогдашнему соображенію весьма-зловѣщее и только послѣ, спустя уже пол-минуты оказавшееся тѣмъ, чѣмъ все на свѣтѣ оказывается по своемъ прехожденіи -- ничѣмъ: кто-то сильно и выразительно позвонилъ въ десять часовъ у дверей обитаемаго Григорьемъ Васильевичемъ нумера. Ему не оставалось почти никакой надежды на благополучное начало этого дня, кромѣ слабой, въ торопяхъ изъ разныхъ иперболъ и софизмовъ построенной надежды, что, можетъ-быть, это къ кому-нибудь другому изъ жильцовъ пожаловали, къ студенту, на-примѣръ... даже дѣйствительно къ студенту, и ни къ кому иному, кромѣ студента, потому-что... Оказалось, однакожь, что вовсе не къ студенту, а къ нему, и вотъ единственная надежда, на-скоро построенная, разрушилась и Григорій Васильевичъ, уже смущенный и разстроенный, внимаетъ чуткимъ слухомъ всему происходящему послѣ звонка въ передней. Произошло немногое: кто-то, дозвонившійся, наконецъ, до того, что Марѳа, кухарка Мины Ивановны, впустила его въ переднюю, спросилъ лаконически: "дома?" "Дома", отвѣчала Марѳа. Вотъ и все происшедшее; но уже по одному голосу вопрошавшаго Григорій Васильевичъ успокоился совершенно, чувствуя, что пришелъ другой, а не тотъ, отъ кого трепеталъ онъ при постройки своей непрочной надежды, -- пришелъ Василій Кузьмичъ Ватрушкинъ, -- и точно пришелъ, да и не одинъ, а трое пришли: онъ, Ватрушкинъ, наслѣдникъ, а если Богъ дастъ тятенька скончается, то и владѣлецъ многихъ дровяныхъ дворовъ; Вассерманъ, Иванъ Карловичъ, бывшій подрядчикъ, а нынѣ въ счастливой несостоятельности мужъ Аделаиды Прокофьевны; да еще Передковичъ, Ѳома Петровичъ, кандидатъ всевѣдѣнія и молчанія, должникъ всѣхъ портныхъ, сапожниковъ и хозяекъ въ Петербургѣ. Эти три лица были вовсе нестрашны Григорью Васильевичу, даже расположены къ нему до такой степени, что рѣшились бы дать ему денегъ въ займы, еслибъ у нихъ когда-нибудь могли быть деньги; но Ватрушкинъ только приготовлялся къ тятенькиному богатству и между-тѣмъ самъ занималъ на вѣкселёкъ у добраго человѣка, да у пріятеля на слово до котораго-нибудь числа; Вассерманъ прежде, когда не былъ женатъ, когда былъ подрядчикомъ, имѣлъ деньгу, правда: за то и пожилъ же онъ на свѣтѣ, пожилъ, а теперь у него -- жена, Аделаида Прокофьевна. Передковичъ покамѣстъ учился только, да занимался долгое время отъискиваніемъ хозяекъ, портныхъ и сапожниковъ доброй нравственности, находилъ, задалживалъ имъ по возможности и вовсе не жилъ; правда, и онъ затѣвалъ какое-то изданіе въ пользу юношества, человѣчества и своихъ заемщиковъ, но денѣгъ у него все-таки не было, а будутъ ли -- сомнительно, потому-что для чего намъ въ-самомъ-дѣлѣ его изданіе?
Какъ-только господинъ Наревскій удостовѣрился, что "всѣ ничего", онъ поспѣшилъ въ объятія Ватрушкина не потому, чтобъ Ватрушкинъ былъ ему милѣе Вассермана-супруга, или Передковича, а потому-что Ватрушкинъ случайно зналъ за нимъ, за Григорьемъ Васильевичемъ, не грѣхъ какой, не подлость вопіющую, а просто горестное, жалость къ нему возбуждающее обстоятельство. Слѣдовательно, Ватрушкинъ, по дружбѣ къ нему, могъ его выдать, могъ возбудить къ нему жалость въ комъ-нибудь... вотъ что смущало Григорья Васильевича! Жалости, участія боялся онъ -- боялся освѣдомленія о здоровьѣ, лживаго, коварнаго сочувствія, сомнительнаго покачиванья головой, всѣхъ тысячеобразныхъ механическихъ проявленій братской любви и въ-особенности заключительной, будто холодною водою окачивающей фразы: "согласись, однако, что ты самъ, братецъ, всему тому причиною; самъ ты довелъ себя до этого!" Не будь этой задушевной, заключительной фразы -- механическія проявленія участія могли бы еще быть сносны Григорью Васильевичу. Ему даже показалось, что пугавшее его предательство уже совершилось во всей полнотѣ и прелести, свойственной братскому предательству: счастливый въ своей несостоятельности, Вассерманъ прежде всегда, начиналъ разговоръ съ себя -- увѣдомленіемъ, за что и подъ чьимъ именемъ "торговался" онъ наканунѣ и какая счастливая и весьма вечерняя встрѣча на Невскомъ заставила его издержать тамъ же и тогда же порядочное "отступное". Теперь, напротивъ, онъ "отступилъ" отъ своей манеры и началъ съ восклицаній, прямо относившихся къ Григорью Васильевичу и имѣвшихъ особое для него значеніе: "Что это съ тобой, Гриша? Ну, братъ! Ну, ну, нууууууу!" Гриша терпѣлъ страшную пытку. Вассерманъ своимъ "ну-у-у..." тянулъ изъ него душу. Къ счастію его, Вассерманъ вдругъ и неожиданно прекратилъ эту пытку, вспомнивъ, что видѣлъ онъ вчера въ Малой-Морской и что вышло бы изъ этого, еслибъ онъ въ прошедшій понедѣльникъ поторговался хорошенько на Ѳемиду и Венеру, продававшихся съ аукціона по весьма-умѣренной цѣнъ.
Передковичъ только спросилъ, что Мина Ивановна? скоро ли хозяйка затѣетъ балъ, и будетъ ли на немъ Мина Ивановна, да нельзя ли "согласить" хозяйку, чтобъ она щедрѣе кредитовала ему въ слѣдующій балъ свои скверные пунши и туземныя виноградныя вина, потому-что онъ привыкъ кредитоваться всюду -- до нѣкотораго времени. Потомъ, когда Григорій Васильевичъ занялся своимъ туалетомъ, Передковичъ обратилъ вниманіе на одну вещь, пустую для профана, но имѣющую свою долю сущности и значенія для мужа ученаго, для котораго все сущее -- отъ солнца до пылинки, есть субъектъ, заслуживающій и требующій внимательнаго изученія: онъ обратилъ вниманіе на фракъ и послѣ подробнаго, хотя и нагляднаго обозрѣнія его, спросилъ у Григорья Васильевича, какой это фракъ, потомъ -- тотъ ли этотъ фракъ, или другой, наконецъ -- хорошо ли онъ сидитъ, кѣмъ сдѣланъ, и порядочный ли человѣкъ портной. Григорій Васильевичъ спокойно и удовлетворительно отвѣчалъ на эти вопросы любознательнаго Передковича; но когда Григорій Васильевичъ, въ довершеніе своего пристойнаго наряда, надѣлъ этотъ самый фракъ, любознательный Передковичъ задалъ ему вопросъ неразрѣшимый: "ты... куда же это ты собираешься во фракѣ?" -- Я... и лихорадка забила Григорья Васильевича. Вопросъ пустой и глупый; но къ чему онъ ведетъ или можетъ повести?-- къ объясненію, обнаруженію во всей сущности отъ одного до десяти-тысячь-одного обстоятельства, покрытаго глубокою тайною, погребеннаго во глубинѣ двухъ душъ -- его, господина Наревскаго, да еще одного небритаго и весьма-оборваннаго человѣка и мѣщанина Куличова. Развѣ Куличовъ измѣнилъ и предалъ?.. Куличовъ?... Не можетъ быть, чтобъ Куличевъ! Скорѣе изящный господинъ Пжеходзѣцкій, Адамъ Богуславичъ -- третья душа, обращенная имъ въ "безмолвную могилу" для своей роковой тайны. Изящный господинъ въ палевыхъ перчаткахъ скорѣе посягнетъ на все, что только рукъ не мараетъ; а если дѣло дойдетъ до схватки на улицѣ -- на это способнѣе неизящный господинъ Куличовъ, обладающій, кромѣ полныхъ правъ своего состоянія, еще желѣзными мускулами... Оно такъ! штука Пжеходзѣцкаго! А можетъ быть и вовсе не Пжеходзѣцкаго, а Бородачова, или Щеткина, или самого даже Шелыганова: Шелыгановъ еще недавно сказалъ: "все это хорошо, прекрасно" -- а между-темъ, все это было въ сущности отвратительно, нестерпимо-гадко, -- "все это хорошо" сказалъ онъ: "всему этому я вѣрю, вѣрю; но до всего этого мнѣ нѣтъ надобности, и я, я, сударь, прійму свои рѣшительныя мѣры". Щеткинъ сказалъ прежде, но короче и лучше: "хорошо; только ты не учи меня -- я свое дѣло знаю"; а Бородачовъ, встрѣтившись съ нимъ вчера на улицѣ, итого не сказалъ, только посмотрѣлъ на него съ глубочайшимъ изумленіемъ -- и Григорій Васильевичъ понялъ, чему такъ изумился Бородачовъ, понялъ и поклонился, да еще улыбнулся Бородачову, а поклонившись и улыбнувшись почувствовалъ страшную тоску въ душѣ и чуть не заплакалъ съ тоски тутъ же на улицѣ.
Но и то еще можетъ быть, и также точно и дѣйствительно быть можетъ, что его, Григорья Васильевича, никто, покамѣстъ, не предалъ -- ни Куличовъ, ни Пжеходзѣцкій, ни Щеткинъ, ни Бородачовъ, ни даже самъ Шелыгановъ? Можетъ-быть, этотъ Передковичъ предложилъ ему свой вопросъ, заключающій въ себѣ столь страшную для него сущность -- просто, для удовлетворенія своей природной любознательности, или потому-что человѣку, въ своемъ мѣстѣ весьма-порядочному и по этой причинѣ сдѣлавшему несчастными многихъ портныхъ, бросилась въ глаза дисгармонія его костюма съ временемъ и обстоятельствами, а нѣкоторой глубокой и весьма-прискорбной для Григорья Васильевича тайны онъ вовсе не знаетъ?
Григорій Васильевичъ, помучившись такими многосторонними размышленіями, рѣшился вовсе не отвѣчать Передковичу на его вопросъ, чего, впрочемъ, Передковичъ и не замѣтилъ, отвлеченный интереснымъ извѣстіемъ Ватрушкина, что тятенька сегодня опять приказали грибковъ сварить и сжарить, да пирожковъ съ грибками сдѣлать, да кулебяку настоящую московскую, а о докторѣ, о лекарствѣ и о припадкахъ сказали, что -- што! а дальше, между-прочимъ, сказали, что на все, на жизнь и на смерть воля Божія и на то, чтобъ живой человѣкъ кушалъ себѣ во здравіе грибки и кулебяку, а не ревень -- и на то также воля Божія.
Это благомысліе Ватрушкина тятеньки было причиною тому, что Ватрушкинъ-сынокъ зашелъ "по дорогѣ" къ Вассерману, оба они зашли нѣсколько въ сторону къ Передковичу, и всѣ трое -- совершенно мимоходомъ и безъ всякаго злаго умысла, къ господину Наревскому.
Успокоенный относительно сбереженія въ тайнѣ нѣкоторыхъ обстоятельствъ, которыя могли бы неизбѣжно выйдти наружу при дальнѣйшемъ направленіи любознательности Передковича въ одну опасную сторону, Григорій Васильевичъ почувствовалъ себя въ хорошемъ расположеніи и отправился съ своими пріятелями по особому приглашенію наслѣдника дровяныхъ дворовъ -- на Невскій-Проспектъ. На Невскомъ, съ Григорьемъ Васильевичемъ ничего замѣчательно-непріятнаго не случилось: обстоятельство весьма для него важное, даже и тогда, когда они, по приглашенію часто-упоминаемаго наслѣдника, уклонились къ Излеру -- и тогда ничего не случилось, а могло бы случиться, и случилось бы непремѣнно, еслибъ они не зашли къ Излеру: только-что Григорій Васильевичъ расположился, изъ всегдашней своей предосторожности, у окна, чтобъ наблюдать за проходящими, какъ передъ нимъ тихо и величественно прошелъ изящный человѣчекъ, въ синемъ пальто и палевыхъ перчаткахъ, не безъизвѣстный ему подъ именемъ господина Ижходзѣцкаго. Изящный человѣчекъ шелъ въ направленіи, противоположномъ тому, по которому только-что прошелъ Наревскій съ своими пріятелями, и очевидно былъ посланъ на встрѣчу господну Наревскому неизвѣстно за что преслѣдующею его судьбою.
Послѣ завтрака, даннаго наслѣдникомъ Ватрушкинымъ по случаю благочестивой рѣшимости своего тятеньки покушать окончательно грибковъ и кулебяки, а жизнь и душу свою предать волѣ Божіей, Григорій Васильевичъ не захотѣлъ болѣе пытать своей лихой судьбы презрѣніемъ насылаемыхъ ею встрѣчъ и поспѣшилъ отправиться въ Коломну, по одной настоятельной надобности, которую далъ себѣ слово вспомнить по дорогѣ въ Садовой.