Продолженіе пріятныхъ воспоминаній того же господина.
Когда Григорій Васильевичъ оставилъ кандитерскую Излера и достигъ благополучно Садовой-Улицы и еще благополучно погрузился въ волны пѣшаго народа, заливавшаго все пространство отъ Покрова до Публичной-Библіотеки, у него стало такъ легко на душѣ, какъ-будто онъ въ этихъ волнахъ исчезъ навсегда съ глазъ нѣкоторыхъ извѣстныхъ ему своею жестокостью людей и самой даже всевластной, весьма-недоброжелательствующей ему судьбы.
Онъ шелъ, и обстоятельства его шли какъ-нельзя-лучше, незамѣтнѣе; онъ уже терялъ сознаніе своихъ личныхъ отношеній къ разнымъ инфузоріямъ петербургскаго міра; суровыя лица, постоянно мелькавшія передъ его пугливыми глазами, пропадали, и воображеніе, освобождаясь изъ оковъ дѣйствительности, переносило его къ былому, къ неисполненнымъ начиваніямъ, несбывшимся надеждамъ и еще къ одной свѣтлой, задушевной надеждѣ... И какъ все у него пошло иначе, чемъ онъ предполагалъ, пошло какъ-то навыворотъ, и онъ пошелъ въ противоположную цѣли своей сторону, а еслибъ все это обдумалъ онъ заблаговременно, еслибъ онъ предвидѣлъ это... Но въ томъ-то и задача жизни, что человѣкъ родится не мудрецомъ, а круглымъ невѣждою, а потомъ уже, когда начнетъ жить да наделаетъ несметное число глупостей, мерзостей и ошибокъ, потомъ уже научается кое-чему, или окончательно сбивается съ толку...
И еще въ одну сторону перенеслось его воображеніе: въ одинъ знакомый, очень-знакомый домъ, въ просторную, наполненную народомъ залу въ квартиръ хозяйки, мадамъ Шустеръ. Народъ состоялъ изъ обоихъ половъ: оба пола сошлись здѣсь, съ платою по рублю серебромъ съ мужской персоны для доставленія себѣ взаимнаго удовольствія, тоже "баломъ" называемаго. Оба пола слились въ глазахъ Григорья Васильевича въ темную, грязноватую, движущуюся и совершенно-безличную массу, и отъ нея рельефно и свѣтло отдѣляется одинъ радостный и очень-знакомый Григорью Васильевичу образъ Мины Ивановны -- не той Мины Ивановны, страшной и весьма-почтенной хозяйки, повергающей его въ тоску своимъ появленіемъ,-- а другой, совершенно-непричастной рублевымъ между ними отношеніямъ, и между-тѣмъ родной племянницы этой первой Мины Ивановны и родной дочери Терезы Ивановны, урожденной рижской горожанки, и ея мужа, Ивана Леонтьевича, довольно значительниго человѣка, неимѣющаго ничего за собою, имѣющаго кое-что за женою, человѣка возвышающего и облагороживающаго своимъ присутствіемъ собраніе самаго скромнаго значенія и потому удостоивающаго, съ полнымъ знаніемъ цѣны себѣ, личнымъ посѣщеніемъ неимѣющіе далекихъ претензіи "балы" своей родственницы, госпожи Шустеръ.
-- А что, не видалъ ты сегодня баронессы Штокфишъ? Да-бишь, здравствуй! Ну, что, здоровъ? ничего?
Этотъ вопросъ неожиданно раздался въ ушахъ Григорья Васильевича и заставилъ его оглянуться: передъ нимъ стоялъ мѣщанинъ Шеткинъ, по профессіи искусный пятновыводчикъ и безпощадный истребитель всякихъ безполезныхъ обществу гадовъ и насѣкомыхъ, небритый и въ праздничномъ костюмѣ -- длиннополомъ синемъ сюртукѣ, въ темнозеленыхъ замшевыхъ перчаткахъ и шляпѣ, заново-передѣланной изъ бывшей циммермановской. Щеткинъ быль франтъ, не смотря на свои пожилыя лѣта.
-- А! здравствуйте, Макаръ Степанычъ! Я здоровъ совершенно... Обстоятельства мои все еще такія тѣсныя, такъ вы ужь сдѣлайте одолженіе... изъ человѣколюбія что ли, или изъ лишняго процента, только ужь сдѣлайте одолженіе... Я надѣюсь, я очень надѣюсь, почтеннѣйшій Макаръ Степанычъ, что это все кончится хорошо для васъ и для меня. Такъ вы и не обижайтесь, Макаръ Степанычъ.
Пока Григорій Васильевичъ говорилъ, его пріятель Макаръ Степановичъ производилъ подробное хозяйственное обозрѣніе всей его особы и принималъ въ соображеніе его приличную одежду, болѣзненную блѣдность лица и горячность, съ которою онъ пожалъ ему руку; все же прочее, въ томъ числѣ и тонкое колечко изъ темныхъ-темныхъ волосъ, украшавшее палецъ Григорья Васильевича, не захотѣлъ принять въ соображеніе; потомъ уже сказалъ, что ничего, и знаетъ свое дѣло, а совѣтуетъ ему, впрочемъ, не выводить его изъ терпѣнія, пстому-что человѣкъ онъ тоже горячій и свою имѣетъ амбицію, а ему все-таки желаетъ добра.
Въ это время, Григорій Васильевичъ замѣтилъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя Пжеходзѣцкаго, Адама Богуславича, глядѣвшаго на него внимательно и насмѣшливо, но осторожно, какъ-будто съ тайной боязнію, чтобъ кто-нибудь со стороны не счелъ его знакомымъ съ Григорьемъ Васильевичемъ. Григорію Васильевичу хотѣлось бы съ быстротою пушечнаго ядра умчаться куда-нибудь, въ свой Спасскій-Переулокъ, даже на Великій-Океанъ, въ пятую часть съ,ѣта; но его тянулъ къ себѣ страшный Пжоходзѣцкій, тянулъ своимъ презрительнымъ, до глубины сердца проникающимъ взглядомъ. Григорій Васильевичъ почувствовалъ себя несчастненшимъ человѣкомъ въ мірѣ.
Потомъ, вспомнивъ о своемъ человѣческомъ достоинствѣ и о совершенномъ ничтожествѣ въ нравственномъ отношеніи нѣкоторыхъ людишекъ, онъ одушевился гордымъ сознаніемъ своего превосходства надъ ними во всемъ, что только не касается наличныхъ рублей и исправнаго платежа долговъ, да и этотъ недостатокъ... Есть много примѣровъ, что человѣкъ безъ рублей, но съ твердою волею и съ способностями къ чему-нибудь доброму, общеполезному, натерпѣвшись всего... "становится наконецъ обыкновеннымъ, пошлымъ человѣкомъ и даже мерзавцемъ", заключилъ Григорій Васильевичъ, добросовѣстно вспоминая противорѣчившіе ожиданію его примѣры.