Григорій Васильевичъ, бросивъ укоризненный взглядъ на изящнаго Пжеходзѣцкаго и небритаго мѣщанина Щеткина, изумивъ обоихъ могущественнымъ проявленіемъ своего человѣческаго достоинства, отправился далѣе по Садовой -- только ужь не въ Коломну, а въ Семеновскій-Полкъ, потому-что оказалась существенная необходимость сходить прежде всего въ Семеновскій-Полкъ.
Существенная необходимость еще увеличивалась, когда Григорій Васильевичъ, подумавъ хорошенько о томъ, къ кому и зачѣмъ ему такъ нужно идти, вспомнилъ, что идетъ онъ прямехонько къ Терезе Ивановнѣ, супругѣ Ивана Леопольдовича и маменькѣ Мины Ивановны, а отъ Терезы Ивановны долженъ сходить къ баронессѣ Штокфишъ, даже лучше будетъ, если онъ прежде сходитъ къ баронессѣ, а потомъ уже къ Терезѣ Ивановнѣ.
Для объясненія предстоявшей Григорію Васильевичу необходимости сходить къ баронессе Штокфишъ, надобно обратиться къ тому, что произошло съ нимъ накануне этого дня.
III.
Совершенное успокоеніе господина Наревскаго за день до совершеннаго его разстройства.
Григорій Васильевичъ проснулся благополучно, въ добромъ здоровьѣ, часовъ въ восемь утра. Проснувшись, онъ осторожно выглянулъ изъ-подъ одѣяла, прислушался къ разговору, веденному въ соседнѣй комнатѣ, ничего не разслышалъ, но догадался, что говорятъ-то все на его счетъ, и снова закутался въ одѣяло, чтобъ поспать часика два-три, покамѣстъ перемѣнятся кое-какія обстоятельства...
Ему, Григорію Васильевичу, было въ эту минуту лѣтъ двадцать-пять, и по этой причинѣ онъ считалъ себя въ правѣ думать, что можно и переспать кое-какія обстоятельства. Однако, противъ желанія и ожиданія, онъ не могъ ни уснуть, ни вздремнуть снова. Чистѣйшая существенность, притомъ существенность такая, которую называютъ поэты грустною существенностью, а люди обыкновенные грязною существенностью, отгоняла отъ него всякія грёзы, даже какъ-будто окачивала его холодною водою. Убѣдившись въ совершенной невозможности переспать извѣстный ему обстоятельства, Григорій Васильевичъ подумалъ, что "впрочемъ" онъ предчувствовалъ это вчера и даже третьяго дня, и что все это дѣло вздорное, грошовое, о которомъ и думать-то не стоить. Подумавъ такимъ образомъ, онъ снова выглявулъ изъ-подъ одѣяла и нѣсколько успокоился на томъ основаніи, что нѣкоторые людишки -- весьма-обыкновенные, пошлые людишки.,
Успокоившись на такомъ прочномъ основаніи, Григорій Васильевичъ вдругъ опять чего-то ужаснулся, и ужаснулся такъ, что нѣсколько секундъ пребывалъ въ совершенномъ оцѣпенѣніи; потомъ, ставъ приходить въ себя и размышлять, почему это онъ такъ ужаснулся чего-то, онъ вспомнилъ, что въ это жалостное состояніе впалть онъ въ ту самую минуту, когда, успокоившись нѣсколько и выглянувъ изъ-подъ одѣяла, услышалъ одно слово, произнесенное въ сосѣдней комнатѣ. Желая объяснить себѣ, въ какой степени это слово относиться можетъ къ нему, онъ объяснилъ, къ большому своему удовольствію, что "Тимоѳей Андреевичъ" еще ничего не доказываетъ, что Тимоѳеевъ Андреевичей въ Петербурга много, что, можетъ-быть, вовсе не о томъ Тимоѳеѣ Андреевича было упомянуто. Да и что тутъ можетъ сдѣлать хоть бы и самъ дѣйствительный Тимоѳей Андреевичъ?-- совершенно ничего! А если уже скверное, грошовое дѣло пойдетъ такимъ свойственнымъ ему грязнымъ путемъ, то слава Богу, человѣкъ его разряда вовсе не долженъ безпокоиться. Да и дѣло-то пустое, ничтожное до такой степени, что даже смѣшно...
Григорій Васильевичъ только-что, хотѣлъ усмѣхнуться, какъ вдругъ пахнуло на него такимъ холодомъ, что, вмѣсто презрительной улыбки, на лице его образовалась жалостная, болѣзненная гримаса. Тутъ уже онъ понялъ, что ему дѣйствительно страшно, даже догадался, почему именно ему такъ страшно, и, догадавшись, поднялся тихонько съ своего ложа, сталъ одѣваться и почувствовалъ, что ему хотѣлось бы позвонить, чтобъ принесли кофе. Почувствовавъ это, онъ вспомнилъ изреченіе одного философэ, кажется, самого Конфуція, что жить -- значитъ терпѣть, и не позвонилъ; вслѣдъ за тѣмъ вспомнилъ другое древнее изреченіе другаго философа, кажется самого Эпикура, что жить значитъ -- наслаждаться, и сталъ звонить; позвонивъ, онъ опять вспомнилъ третье, только уже не древнее, а новѣйшее, даже вчерашнее изрѣченіе, и не философа какого-нибудь, а просто своей хозяйки, что "ужь какъ ему угодно", изреченіе, которое по-гречески, по-китайски и по-петербургски имѣетъ такой смыслъ: жить -- значить платить! Вспомнивъ это изрѣченіе, онъ почувствовалъ холодъ въ душѣ, уронилъ колокольчикъ, спрятался подъ одѣяло и въ то же мгновеніе съ ужасомъ услышалъ, что дверь въ его комнату отворилась и кто-то привѣтствовалъ его весьма-учтивымъ кашлемъ.
Григорію Васильевичу такъ было страшно чего-то, онъ такъ растерялся, что забывъ свое намѣреніе казаться спящимъ, спросилъ съ ужасающимъ спокойствіемъ, не выглядывая изъ-подъ одѣяла: кто тамъ?