-- Я-съ, сапоги-съ, отвѣчалъ голосъ.
-- А! сапоги! Хорошо. Поставь ихъ здѣсь подлѣ кровати. Я сейчасъ, сказалъ Григорій Васильевичъ, приходя въ себя и приподнимаясь наконецъ на своемъ ложѣ.-- Ну, это сапоги -- хорошо! Садись же, братецъ, безъ церемоніи, вотъ здѣсь -- я сей часъ.
Григорій Васильевичъ, облекшись въ халатъ, примѣрилъ новые сапоги, прошелъ по комнатѣ, сказалъ, что "прекрасно" и "какъ разъ въ пору", и снова позвонилъ. На этотъ разъ уже вошла сама хозяйка: она поставила на письменномъ столѣ Григорья Васильевича подносъ съ стаканомъ кофѣ, подумала кое-что на-счетъ Григорья Васильевича и вышла. Григорій Васильевичъ чувствовалъ въ ея присутствіи маленькое смущеніе, даже какъ-будто двѣнадцать лихорадокъ трясли его; но когда она удалилась, онъ оживился и, кинувшись вслѣдъ за нею, спросилъ довольно-свободно, какъ-бы для препровожденія времени: что, вы ничего, Мина Ивановна?
-- Нетъ, Григорій Васильевичъ, отвѣчала она:-- сегодня я уже какъ-нибудь и такъ... а завтра, сами вы разсудите, Григорій Васильевичъ, завтра уже -- какъ вамъ угодно!
Григорій Васильевичъ, довольный этимъ отвѣтомъ, совершенно успокоился на-счетъ одного извѣстнаго ему обстоятельства, а насчетъ другаго обстоятельства, которое сидѣло у него въ комнатѣ, еще не успѣлъ успокоиться, только разсудилъ, что вообще сильнѣйшая натура, высшая цивилизація подчиняетъ своему вліянію натуру слабѣйшую.
Разсудивъ такимъ-образомъ, Григорій Васильевичъ назвалъ это обстоятельство братцемъ и Демьяномъ Кузьмичемъ, потомъ предложилъ ему сигару, которую оно принято и закурило съ особенною застѣнчивостью, потомъ закурилъ и самъ, потомъ уже сталъ хвалить сапоги и отдалъ справедливость сапожному мастерству, замѣтивъ, что онъ смотритъ на сапожное мастерство съ высшей точки -- какъ на свободное художество, которое имѣетъ своихъ великихъ людей, каковы, на-примѣръ, извѣстные художники Брейтигамъ и Пель, удивился необыкновеннымъ успѣхамъ этого художества въ послѣднее время, допустилъ даже сильную возможность великаго переворота въ сапогахъ и не допустилъ ни малѣйшей возможности возвращенія человѣчества къ сандаліямъ, изъ чего и слѣдуетъ, что прогрессъ и лакированные сапоги -- синонимъ, да и то еще слѣдуетъ, что прогрессомъ человѣчество обязано развитію европейской торговли и промышлености, а развитіе произошло отъ осуществленія великой идеи общественнаго и частнаго кредита...
Обстоятельство, застѣнчиво курившее сигару, слушало Григорья Васильевича въ благоговѣйномъ молчаніи, очевидно подчиняясь вліянію высшей его цивилизаціи. Григорій Васильевичъ продолжалъ:-- Кредитъ, по моему мнѣнію, есть величайшее и полезнѣйшее для всего рода человѣческаго изобрѣтеніе. Я, на-примѣръ, долженъ бы заплатить тебѣ теперь же; но такъ-какъ теперь у меня нѣтъ ни гроша, а скоро будутъ несмѣтные рубли, то я и прошу тебя подождать недѣльку. Это, братецъ, въ политической экономіи называется частнымъ кредитомъ; а если, на-примѣръ, государство...
-- Такъ ужь позвольте, я и сапоги доставлю вамъ черезъ недѣлю, отвѣчалъ сапожникъ, прерывая объясненіе Григорья Васильевича о кредитѣ общественномъ, изумляя и устрашая его своею закоснѣлостью въ непониманіи самыхъ яркихъ истинъ политической экономіи.
-- Что ты? что это съ тобою, Демьянъ Кузьмичъ? возразилъ Григорій Васильевичъ, усиливаясь казаться спокойнымъ:-- это просто смѣшно! Я, кажется, объяснилъ тебѣ... да понялъ ли ты, что кредитъ есть душа всякой промышлености и торговли, главнѣйшая причина общественнати и частнаго благополучія?
-- Не знаю, сударь, только для меня кредитъ во истину несподручное дѣло -- ужь какъ вамъ угодно, не могу-съ!