-- Стыдись, Демьянъ Кузьмичъ! Не-уже-ли ты не знаешь, что порядочный человѣкъ долженъ быть обутъ, какъ слѣдуетъ, -- есть ли тамъ у него нѣсколько цѣлковыхъ, или будутъ только черезъ недѣлю! Нѣтъ, Демьянъ Кузьмичъ, какъ ты себѣ хочешь, а недѣльку -- подожди, а чтобъ ты былъ совершенно, покоенъ -- я тебя сейчасъ... вотъ...
Григорій Васильевичъ схватилъ лежавшій на столѣ бумажникъ, и, вынувъ изъ него свернутый вчетверо листъ почтовой бумаги, весь исписанный именами и цифрами, написалъ въ начали всѣхъ именъ и цифръ "Демьяну 6 руб. серебромъ".
-- Видишь ли? продолжалъ онъ обращаясь къ Демьяну Кузьмичу:-- ты у меня здѣсь въ счетѣ первымъ стоишь. Такъ не разговаривай, а приходи черезъ недѣльку: тогда я докажу тебѣ ученымъ образомъ... теперь я долженъ заняться кое-чѣмъ, а тогда я объясню теби важнѣйшія правила политической экономіи...
-- А деньги? Стало-быть, денегъ и тогда небудетъ?
-- Деньги, братецъ, сами собою, а правила сами собою. Ты уже записанъ въ счетъ, такъ и не безпокойся: первымъ, братецъ, я записалъ тебя, вотъ какъ!
Демьянъ Кузьмичъ проворчалъ что-то про себя, потомъ подумалъ кое-что на счетъ понедѣльника и современныхъ нравовъ, поморщился и сказавъ: "такъ прощайте-съ", ушелъ, къ совершенному успокоенію Григорья Васильевича.
Тогда, воспользовавшись своимъ добрымъ здоровьемъ и совершеннымъ спокойствіемъ духа, Григорій Васильевичъ принялся-было за одно полезное, давно-предположенное дѣло, которое и рѣшился обдумать теперь же, чтобъ никакой остановки въ исполненіи не было, а прежде всего призналъ полезнымъ сочинить, и безъ большаго труда дѣйствительно сочинилъ, бумагу такого содержанія, что "молодой человѣкъ благороднаго званія, имѣющій разныя дарованія, желаетъ..." и проч. и проч. Далъе: "онъ же учитъ китайскому языку, мозоли срѣзываетъ безъ боли и вск прочія дѣла дѣлаетъ по ноѣѣйшему, усовершенствованному способу... У него же можно брать уроки въ геометріи, восхожденіи по канату и въ пусканіи, -- что въ особенности рекомендуется почтеннѣйшей публикѣ, -- въ пусканіи мыльныхъ пузырей, такъ какъ эта послѣдняя наука признана нынѣ единственно нужною для благовоспитаннаго, свѣтскаго человѣка... Онъ же можетъ сочинять стихи на всякіе радостные и печальные случаи, по сходной цѣнѣ... У него же настоящее казанское мыло и разныя редкости: бумажная сигарочница Сезостриса и парадный, мало-поношенный колпакъ Юпитера, бывшій у сего бога въ употребленіи при торжественныхъ олимпійскихъ обѣдахъ... Онъ же можетъ уступить, за небольшое вознагражденіе, превосходное украшеніе для кабинета ученаго и мыслителя, человѣческій отлично выдѣланный черепъ, годный въ ученомъ отношеніи для физіологическихъ наблюденій и въ хозяйственномъ для содержанія въ немъ табаку. У него же, и это рекомендуется въ-особенности высокопочтеннѣйшимъ любителямъ рѣдкостей, можно пріобрѣсть двѣ доселе новсе-невиданныя и неслыханныя ископаемыя окаменелости: кошелекъ и бумажникъ допотопнаго литератора. Сіи окаменелости, толико драгоцѣнныя и совершенно-пустыя, не имѣющія никакихъ признаковъ присутствія въ нихъ когда-либо допотопныхъ рублей, служатъ яснымъ доказательствомъ тождества тогдашнихъ, допотопныхъ людей съ нынѣшними послѣпотопными, да еще кроме того служатъ къ опроверженію ученія знаменитаго Кювье, пользовавшагося незаслуженнымъ авторитетомъ... означенныя рѣдкости продаются съ большою уступкою... Онъ же..." и проч. и вроч. Только-что успѣлъ Григорій Васильевичъ написать эту бумагу и изумиться обилію своихъ нравственныхъ и матеріальныхъ средствъ къ "безбѣдному", какъ говорится, существованію, даже къ занятію приличной ступеньки въ великомъ чине естества, какъ вспомнилъ, что сегодня все идетъ у него весьма-удачно: Демьянъ, сапожникъ, неожиданно убѣдился политико-экономичоскими доводами, а Бородачовъ, Шелыгановъ и другіе ни сами не показывались и не звонили сегодня, ни кухарокъ своихъ съ ругательными записками не присылали. Значитъ, они поняли, наконецъ, что грубостью ничего не выиграютъ! Обрадовавшись этому предположенію, Григорій Васильевичъ вдругъ почувствовалъ скуку, тоску и боязнь: почему они, эти людишки, не пришли сегодня и не прислали своихъ ругательныхъ записокъ? почему онъ не слышитъ страшнаго, въ дрожь бросающаго звонка, періодически въ извѣстный часъ, съ извѣстною силою раздающегося въ передней его квартиры? Что значитъ это глубокое молчаніе съ ихъ стороны, это внезапное исчезновеніе личностей, дѣйствій и формъ, въ которыхъ проявлялись существующія между ними отношенія? Но можетъ быть, чтобъ они такъ только, отъ усталости, или изъ должнаго уваженія къ нему... Нѣтъ, они затѣяли что-то... даже извѣстно, что они затѣяли! И если хорошенько подумать объ этомъ, оказывается, что именно они затѣяли... Скорѣй же! скорей въ дорогу!
IV.
Путешествіе господина Наровскаго.
Григорій Васильевичъ торопился: нужно было застать одного человѣка, живущаго на дачѣ въ Екатерингофѣ, и сдѣлать ему выгодное для обоихъ предложеніе, а потомъ уже, что бы съ нимъ ни случилось, заняться чѣмъ-то положительнымъ, заняться дѣятельно, не обращая вниманія на звонки и на посѣтителей, и не поддаваясь даже неодолимому страху, что Бородачовъ, Щеткинъ, Шелыгановъ и въ особенности Пжеходзѣцкій пожелаютъ принять въотношеніи къ одному извѣстному имъ оостоятельству рѣшительный мѣры, да еще распространить на его счетѣ убійственную молву, что такія-то и такія приключенія, въ-слѣдствіѣ такого-то и такого поведенія, случились съ господиномъ Наревскимъ.