-- Какъ? почему? спросилъ тотъ съ изумленіемъ.
-- Ты, вѣроятно, уже забылъ, какого рода жизнь ведутъ наши братья-пролетаріи. У меня, точно по какому-то проклятію, самый злосчастный день выпалъ сегодня. Даже, признаюсь тебѣ, я сижу здѣсь потому только, что боюсь идти домой, чтобъ не встрѣтиться съ хозяйкой... понимаешь? Ты когда-то самъ просиживалъ такимъ образомъ!
-- Только-то! Это бѣда не велика; все это можно поправить...
-- Еще есть у меня одна скорбь -- сердечная скорбь... Завтра, во что бы то ни стало, я долженъ быть въ маскарадѣ...
-- Ахъ, злодѣй! Мало тебѣ обмалывать бѣдную хозяйку, вѣроятно, какую-нибудь благородную вдову -- ты еще заводишь интриги... Ну, братъ, какъ я вижу, ты нисколько не измѣнился; любовь для тебя такая же потребность, какъ обѣдъ, и обѣдъ -- какъ любовь.
-- Такъ вотъ какое мое положеніе; что тутъ распространяться! Сама судьба, преслѣдующая меня цѣлый день, наконецъ умилостивилась надо мною и послала тебя сюда, въ этотъ скверный трактиръ (это, Иванъ Моисѣичъ, въ "относительномъ" смыслѣ я называю Новый-Китай сквернымъ трактиромъ), послала тебя сюда, чтобъ ты спасъ меня -- во что бы то ни стало. Спасай же, спасай, а ужь я тебѣ услужу, разумѣется...
-- Вѣдь дѣло-то все, я думаю, въ какихъ-нибудь нѣсколькихъ рубляхъ?
-- Нѣсколькихъ десяткахъ рублей, драгоцѣнный Рожковъ!
-- Только-то! и ты будешь спасенъ? спросилъ Рожковъ, открывая свой бумажникъ.
-- Спасенъ! отвѣчалъ Зарницынъ торжественнымъ голосомъ.