-- Эхъ, жизнь моя! думалъ онъ: -- жизнь горькая, доля моя безталанная! И вотъ пришелъ же онъ, проклятый, какъ ни берегся, а пришелъ-таки черный день. Знать и на свѣтѣ нѣтъ такого хитреца, чтобъ избѣжать отъ чернаго дня!
Вдругъ, слышитъ онъ, что-то шумитъ и шепчетъ ему... онъ прислушивается... шопотъ явственнѣе, шумъ сильнѣе, опредѣлительнѣе, знакомѣе... Такъ и есть, это онъ, ясный, до красна вытертый кирпичомъ, старинный и всегда веселый самоваръ; это онъ самъ, толстопузый баронъ, только не изъ тѣхъ, которые ходятъ въ венгеркахъ, съ хлыстомъ въ рукахъ, а такъ, добрый баронъ! Ахъ, самоваръ, мой другъ неизмѣнный... да это ты шумишь; о чемъ же ты заводишь свою пѣсню?.. Грустно мнѣ думать подъ твой непонятный говоръ! Ты все про то же... всё одну и ту же поешь старую пѣсню... и съ которыхъ поръ ты поешь ее? Скажи мнѣ, пріятель? Чей слухъ не радовалъ ты своею пѣснею, чьего взора ты не нѣжилъ съ-тѣхъ-поръ, какъ мастеръ Тулякъ выпустилъ тебя на бѣлый свѣтъ, и пошелъ ты по бѣлу свѣту радовать сердце русскаго человѣка! Гдѣ-то не побывалъ ты? чего не насмотрѣлся? Сначала попалъ ты, можетъ-быть, въ барскій буфетъ и появлялся ты въ довольной семьѣ, и когда ты появлялся, баринъ переставалъ скучать, барыня браниться, ребятишки умолкали и всѣ садились вокругъ тебя и прислушивались къ твоей пѣснѣ... а ты былъ въ ту пору моложе, чѣмъ теперь, и пѣлъ -- не соловьемъ -- куда!.. ты пѣлъ своимъ настоящимъ голосомъ... и баринъ вспоминалъ время, когда онъ тоже былъ мальчишкой и такимъ глупымъ мальчишкой, что долго старался разобрать по словамъ твою пѣсню, а теперь, дескать, онъ подвинулся въ умственныхъ понятіяхъ далеко, распозналъ, что ты поешь безъ словъ, а все же ему, умному человѣку, какъ-то легко припоминается пора, когда онъ былъ глупымъ ребенкомъ; а барыня тоже вспоминаетъ, о комъ она мечтала подъ твою пѣсню... вовсе не объ этомъ ходячемъ докладѣ: она думала о ручейкахъ, о зеленыхъ кусточкахъ, о травкѣ-муравкѣ, о хижинѣ въ лѣсу, а ребятишки тоже поглядываютъ на тебя любопытными глазами.
"А тамъ... выбросили тебя, мой баронъ: разбогатѣвшій баринъ завелъ самоваръ серебряный, такъ тебя и въ отставку: тебѣ ужь было неприлично являться на барскомъ сголѣ, такъ ты себѣ занялъ мѣстечко на кухнѣ... Да ты, баронъ, такой человѣкъ, что нигдѣ не будешь въ пренебреженіи: ты и на кухнѣ затянулъ старую пѣсню, и пѣсня твоя была по сердцу всему лакейству, и съ тобою обращались, какъ съ благодѣтелемъ и другомъ, вокругъ тебя садились и жужжали свои пѣсни длинный Тарасъ, барскій каммердинеръ, сухощавая Палашка, барышнина горничная, и старая Аксинья, стряпуха, и нищая колдунья, и Макаръ, знающій все на свѣтѣ, даже колесо починить, да только неимѣющій ни въ чемъ удачи. Вотъ какую компанію собралъ ты!.. Ну, нельзя сказать, что это во всѣхъ отношеніяхъ благородное собраніе, однакожь, ты въ немъ не уронилъ себя, -- ты, дружище... ты, какъ тотъ герой -- переставъ быть первымъ въ Римѣ, сталъ первый въ деревнѣ... значитъ, ты все-таки былъ господиномъ, ты веселилъ старыя души, ни къ чему уже негодныя, ты вызывалъ въ нихъ кое-что: вѣдь у каждой души, даже у той, которая числится ни къ чему уже негодною, есть много, очень-много своего завѣтнаго добра...
"И долго радовалъ и веселилъ ты кухонную компанію, пока барыня не поѣхала на ярмарку и не вымѣняла на тебя, съ придачею мѣшка гороху, что-нибудь болѣе тебя нужное, а ты все-таки, если не имъ неблагодарнымъ, то другимъ былъ нуженъ... ты попалъ на станцію, къ станціонному смотрителю -- и попалъ въ свою сферу... тутъ ты былъ сущимъ благодѣтелемъ для утомленныхъ и замерзшихъ проѣзжихъ... и будь ты живой человѣкъ, то отъ однѣхъ похвалъ могъ бы свихнуться... но тебя не захвалишь: ты и знать не хочешь похвалъ, ты шумишь про свое и посвоему..."
Дѣйствительно, сосредоточивъ всю свою внимательность на единственномъ другѣ своемъ, самоварѣ, принудивъ себя сверхъ-естественнымъ напряженіемъ воли понять смыслъ унылой его пѣсни, онъ, наконецъ, понялъ все, услышалъ нѣчто до-того необычайное, что смутился духомъ, оробѣлъ и вспомнилъ о своихъ лѣтахъ...
Самоваръ пѣлъ слѣдующіе удивительные стихи:
Напрасно ты думалъ, что можно отъ чернаго дня
Избѣгнуть посредствомъ скопленья копеекъ въ рубли, а также
Посредствомъ размѣна рублей на бумажки, повѣрь, волокита смѣшной...
Ананій Демьяновичъ вздрогнулъ: такого комплимента не ожидалъ онъ отъ своего самовара и друга. Въ головѣ его мелькнулъ слѣдующій стихъ: