-- Слышимъ...
-- И понимаете?
-- Что?
-- Я говорю, что сосѣдъ нашъ Корчагинъ вовсе не... не темный челов ѣ къ: онъ живетъ по фальшивому паспорту! произнесъ Ананій Демьяновичъ торжественнымъ голосомъ.
-- Вы, Ананій Демьяновичъ, выкушали бы водицы холодной! замѣтилъ Калачовъ съ нѣжностью: -- что? вы очень-дурно себя чувствуете?
Ананій Демьяновичъ не отвѣчалъ ни слова, скрылся въ свой уголъ и укрылъ свою бѣдную преслѣдуемую персону за родными ширмами подъ наслѣдственнымъ одѣяломъ. Помутившійся взглядъ его упалъ на самоваръ и вдругъ, но только на мгновеніе вспыхнулъ негодованіемъ; сердце его сильно забилось живымъ сознаніемъ стиха, снова мелькнувшаго въ головѣ его:
Ахъ, всѣ друзья-пріятели до чернаго лишь дня!
Потомъ онъ опять вспомнилъ о своихъ лѣтахъ, о томъ, что надобно же наконецъ подумать и о душѣ. Потомъ предъ глазами его стали мелькать знакомыя бумажки, и казалось ему, что онъ обращаетъ ихъ въ "ходячую монету" -- и вдругъ монета всѣхъ качествъ и названій заходила и заплясала предъ нимъ, ходячая монета приняла наконецъ другіе, знакомые ему образы: вотъ Корчагинъ, Клеопатра Артемьевна, Калачовъ и Гоноровичъ... они ли это, или ходячая монета? Они, точно они... Онъ узналъ ихъ по мучительному сочувствію, которое выражаютъ они, тормоша, терзая его на постели, допытываясь у него, что съ нимъ, какъ-будто они, сердечные, и впрямь не знаютъ, что съ нимъ?
Все, наконецъ, смѣшалось въ нестройный хаосъ. Ананій Демьяновичъ обезпамятѣлъ и забылъ все; только тоска, разрывавшая ему сердце, и смутный, непонятный говоръ вокругъ него напоминали ему иногда о его бѣдномъ существованіи. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .