Недѣли двѣ прошло послѣ того, какъ Ананій Демьяновичъ лежалъ въ своемъ уголку въ безпамятствѣ. Всѣ прочіе жильцы еще съ утра ушли по своимъ должностямъ. Нѣкоторые, впрочемъ, жилица Наталья Ивановна и купецъ Корчагинъ вовсе выѣхали на другія квартиры.
Клеопатра Артемьевна горько плакала, разставаясь съ своею дочкою, которая была для нея и выгодною жилицею -- обстоятельство весьма-важное въ сердечномъ и экономическомъ отношеніяхъ. Корчагинъ, напротивъ, былъ напутствуемъ задушевными проклятіями и несмѣтными пожеланьями своего кратковременнаго сочувствователя, мѣщанина Калачова, который послѣ тщетныхъ стараній сойдтись съ нимъ, или, по-крайней-мѣрѣ, проникнуть его, убѣдился, что никакъ нельзя ни "сойдтись", ни "проникнуть", и потому пересталъ эгоистически ухаживать за своимъ загадочнымъ амфитріономъ, сбросилъ съ себя изношенную таинственность и съ прежнею грубою откровенностью перешелъ къ человѣколюбивому ухаживанью за своимъ злополучнымъ сосѣдомъ, Ананіемъ Демьяновичемъ.
Комнаты, которыя занимали выбывшіе жильцы, снова отдавались въ наймы. Время приходило къ лѣту, и новые жильцы не являлись. Клеопарта Артемьевна скучала и сѣтовала на безденежье, которое терпѣла она со времени вмѣзда отъ нея Корчагина и Натальи Ивановны. "Угловые" жильцы мало доставляли ей пользы, серебряныя ложки и разная рухлядь ея давно уже были въ закладъ, а дворникъ и управляющій дѣлались съ каждымъ днемъ настойчивѣе и грознѣе.
Убирая опустѣлую "особую" комнату, въ которой жилъ Корчачинъ, и приводя въ симметрію мебель, бывшую въ этой комнатѣ, она заглянула въ ящики письменнаго стола, выбросила изъ нихъ мелкіе клочки бумаги и съ ними цѣлый свернутый и мелко-исписанный почтовый листокъ, забытый или брошенный Корчагинымъ.
Поднявъ листокъ, она увидѣла, что это было письмо, съ подписью Корчагина, съ поправками и помарками во многихъ мѣстахъ, вѣроятно, переписанное снова. По числу, обозначенному въ этомъ письмѣ, видно было, что оно писано наканунѣ выѣзда Корчагина изъ квартиры Клеопатры Артемьевны.
Она уже хотѣла бросить это письмо, но глаза ея встрѣтили въ мелкихъ и нечеткихъ строчкахъ что-то знакомое, какъ будто собственное ея имя. Тутъ уже, не будучи большою грамотѣйкою и съ трудомъ разбирая крючки скорописи, она рѣшилась попытаться прочитать письмо Корчагина, который хотя и оказывался, во все время своего жительства у нея, исправнымъ жильцомъ, однако все-таки былъ загадоченъ и страненъ, даже подозрителенъ во многихъ отношеніяхъ.
Вотъ что прочитала она:
"Наконецъ, могу отвѣчать тебѣ, дорогой другъ и ученѣйшій докторъ, съ какой стати я такъ поспѣшно уѣхалъ изъ нашего Безлюднаго въ Петербургъ. Ты отправился на слѣдствіе, а я въ одинъ скучнѣйшій вечеръ, получилъ давно-ожиданное "страховое", изъ котораго явствовало, что друзья наши, извѣстныя тебѣ особы, по милости Божіей, пользуются добрымъ здоровьемъ, и какъ нельзя болѣе искуснѣе и коварнѣе приготовлены къ совершенію надъ ними самой мучительной операціи, для которой не существуютъ ни сѣрный эѳиръ, ни хлороформъ -- операціи, называемой на дѣловомъ языкѣ -- взъисканіемъ по долговымъ обязательствамъ!
"Ты знаешь, съ какимъ мученіемъ и постоянствомъ ожидалъ я этого извѣстія. Съ тобою вмѣстѣ мы составляли планъ неслыханнаго дѣла, которое я, по-крайней-мѣрѣ, началъ... Въ тотъ же вечеръ, благодаря торопливости и всяческой заботливости нашего почтмейстера и пріятеля, я уже катился по петербургской дорогѣ, въ твоемъ удивительномъ тарантасѣ, которому надобно отдать справедливость, какъ и тебѣ.
"Черезъ десять дней и столько же ночей я пересѣлъ изъ твоего тарантаса въ другое помѣщеніе, наполненное не парами, а легіонами представителей разныхъ существъ земныхъ: словомъ, по прошествіи упомянутаго срока я очутился на ложѣ какого-то нумера, какой-то "гостинницы для господъ пріѣзжающихъ", въ Петербургѣ.