Клеопатра Артемьевна приложила руку свою къ головѣ Ананія Демьяновича, потомъ стала всматриваться въ застывавшія черты лица и въ тускнѣвшіе глаза его.
-- Ахъ, Боже мой, Создатель! да никакъ онъ совсѣмъ... умеръ! воскликнула она въ отчаяніи.-- Такъ и есть... умеръ, умеръ, сердечный!
Она кинулась-было изъ комнаты, чтобъ послать кухарку за дворникомъ и заявить о смерти своего жильца, но въ дверяхъ остановилась, подумала немного, потомъ воротилась, заперла за собою дверь и всхлипывая, принялась обозрѣвать коммодъ Ананія Демьяновича. Добра было немного...
-- Деньжонокъ-то, чай, и не приберегъ, сердечный! проговорила она сквозь слезы, быстро перебирая разное добро Ананія Демьяновича.-- Все это ветошь и рухлядь, а деньжонокъ-то, кажись, и нѣтъ... такъ и есть, что нѣтъ... Хоть бы на похороны сердечнаго что-нибудь... на поминъ души... Развѣ вотъ эта шкатулка... въ шкатулкѣ бритвы и прочее... Ну, шкатулочка... а это все такая ветошь...
И она утирала слезы разными мало-подержанными вещами: браковала и плакала, плакала и браковала, наконецъ, свернула все въ одинъ узелокъ... Подъ диваномъ нашлись сапоги старые и сапоги новые. Она положила въ узелокъ сапоги новые, а старые забраковала. Потомъ горько зарыдала о покойникъ и взяла ужь за одно и старые сапоги...
"Отечественныя Записки", No 4 , 1848