При всемъ разнообразіи условій и началъ такого братскаго сожительства, поставляется непреложно-обязательнымъ для обѣихъ договаривающихся сторонъ важное правило, что на счетъ любви и нѣжныхъ отношеній къ хозяйкѣ, ея жилицамъ и прислужницамъ дозволяется каждому имѣть свои виды и искательства, независимо отъ своего сожителя, а потомъ уже каждому оставаться при своемъ и въ чужія сани не лѣзть. А если такой, тоже весьма-возможный случай выйдетъ, что одному изъ сожителей достанется все, а другому ничего, то случай этотъ не обращается въ обиду для той стороны, которой ре досталось ничего, и торжествующая сторона должна всемѣрно воздержаться отъ оскорбительно-насмѣшливыхъ по этому поводу разговоровъ и намековъ.
Вообще, опытные темные люди, договариваясь о братскомъ сожительствѣ въ одной комнатѣ, бываютъ настроены самымъ общежительнымъ образомъ и условливаются "на счетъ всего", что только можетъ содѣйствовать вѣчной между ними тишинѣ и неизмѣнному братолюбію, и, поселившись, наконецъ, въ одной комнатѣ, проводятъ первый день своего сожительства въ сердечныхъ изліяніяхъ, во взаимной дружбѣ и предупредительности; поговариваютъ о покупкѣ коммода для храненія въ немъ неизвѣстно какого имущества, и о предстоящихъ имъ въ будущее лѣто пріятныхъ хожденіяхъ въ Екатерингофъ и на Крестовскій-Островъ. Этотъ самый сюжетъ, съ нѣкоторыми отступленіями и варьяціями, развиваютъ они еще нѣсколько дней, что не мѣшаетъ имъ, однакожъ, выказываться одному передъ другимъ со стороны своего характера, экономическихъ взглядовъ, идей и убѣжденій. Потомъ, вполнѣ выказавшись одинъ передъ другимъ этою важною стороною, они начинаютъ пустѣть и пошлѣть понемногу, а какъ только они, волею и неволею, обозначились взаимно такимъ неутѣшительнымъ образомъ, то сюжетъ для дѣльнаго, отчасти остроумнаго, отчасти назидательнаго разговора, истощается, и въ общей ихъ комнатѣ водворяется насильственное молчаніе, отъ котораго уже небольшой переходъ къ совершенному разрыву союза: какой-нибудь двусмыелейный шопотъ одного изъ сожителей за перегородкою принимается другимъ на свой счетъ, и вдругъ происходитъ между ними откровенное объясненіе, съ примѣсью укорительныхъ и всякаго рода сильно звѣнящихъ выраженій. Раскраснѣвшись и задыхаясь отъ гнѣва, они вспоминаютъ о свѣчномъ огаркѣ, принадлежащемъ одному, а сожженномъ другимъ, о табакѣ, можетъ-быть, трубокъ на пять, выкуренномъ такимъ же хищническимъ образомъ, о калошахъ, очевидно бывшихъ въ употребленіи въ отсутствіе истиннаго ихъ владѣльца, и вообще о предметахъ существенной, всемірной важности -- о рубляхъ, полтинахъ и копейкахъ, которыми измѣряются чинимые ими другъ-другу оскорбленія и убытки. Если же вглядѣться въ нихъ пристальнѣе, то окажется, что тутъ рубли, полтины, копейки и всѣ существенные интересы играютъ второстепенную роль, даже служатъ только благовиднымъ предлогомъ къ защитѣ другаго отвлеченнаго интереса, искони драгоцѣннаго всему роду человѣческому -- дѣло идетъ и вражда возникаетъ и разгорается все изъ-за того же проклятаго самолюбія, все изъ тревожнаго чувства собственнаго достоинства; а они, сердечные, даже и не подозрѣваютъ истинной причины своего разрыва, и, прострадавъ въ общемъ сожительствѣ мѣсяцъ, другой, а по нуждѣ и третій, разстаются со взаимнымъ неукротимымъ озлобленіемъ, считая одинъ другаго величайшимъ негодяемъ въ свѣтѣ и мѣняясь такими сильными упреками: -- весь табакъ выкурилъ!-- всѣ огарки сжегъ!-- калоши износилъ!-- съ кухаркою шептался на счетъ того, что шляпа не циммермановская, какъ-будто самъ носитъ циммермановскую шляпу!-- все хвастаетъ, что знакомъ съ офицеромъ!-- все говоритъ, что знать онъ никого не хочетъ и что люди пѣшки!-- о доброй нравственности и безукоризненномъ поведеніи отзывался съ насмѣшкою, какъ сочинитель какой-нибудь!-- низкій человѣкъ!-- великій человѣкъ!
Испытавъ разовъ двадцать горькую неудачу въ житьѣ пополамъ на благородныхъ кондиціяхъ, темный человѣкъ убѣждается окончательно въ испорченности петербургскихъ нравовъ, и такъ-какъ ему не по карману наемъ цѣлой комнаты для одного себя, то онъ поселяется въ благопристойномъ углу, у какой-нибудь хозяйки: значитъ, живетъ-себѣ совершенно особо отъ людей, занимающихъ другіе углы въ одной съ нимъ комнатѣ. Ихъ тутъ хоть и четверо всѣхъ живетъ, и еще, можетъ-быть, къ вечеру явится четверо или пятеро -- потому-что число угловыхъ жильцовъ зависитъ отъ средствъ помѣщенія -- однакожъ, онъ не имѣетъ съ ними никакихъ разсчетовъ и проводитъ дни свои въ покоѣ, на своемъ диванѣ, за своими ширмами, имѣя въ виду собственный самоваръ и всякіе интересы, у которыхъ нѣтъ ничего общаго съ самоваромъ и интересами прочихъ обитателей этой комнаты, подобно ему разобщившихся съ внѣшнимъ міромъ и сосредоточившихся за своими ширмами и перегородками.
Клеопатра Артемьевна занимала обширную квартиру между карнизомъ и крышею капитальнаго дома въ Большой-Подъяческой. Комнаты и жильцы у нея были всякаго разбора: были комнаты особыя, выкрашенныя въ темносиній цвѣтъ, съ окнами, изъ которыхъ простирался видъ будто-бы на улицу, а въ-самомъ-дѣлѣ только на крыши и трубы противоположныхъ домовъ, и въ тѣхъ комнатахъ жили люди и даже господа порядочные, одинокіе, которые могли кстати блеснуть стеариновыми свѣчами, получали, можно сказать, достаточный для своего существованія доходъ и всегда имѣли что заложить въ случаѣ какой-нибудь неожиданной надобности въ рубляхъ; у нихъ даже водились разные напитки, услаждающіе человѣка въ терпимыхъ имъ невзгодахъ и равномѣрно доводящіе его до непредвидѣнныхъ непріятныхъ приключеній. Притомъ же, они, въ ожиданіи холеры, которая, можетъ-быть, и вовсе раздумаетъ посѣтить Большую-Подъяческую, обзавелись изъ мудрой предосторожности такъ-называемою холерною настойкою и нашли ее не только холернымъ, но даже универсальнымъ лекарствомъ, подобно сигарамъ Распайля, излечивающимъ душу и тѣло отъ всяческихъ бѣдъ и напастей. Были также комнаты общія, весьма-просторныя и удобныя для житья въ нихъ артелью, компаніею, обществомъ и братствомъ -- смотря по тому, къ какому роду общительности способны ихъ обитатели. Такихъ комнатъ было двѣ, изъ которыхъ одна служила столовою для всѣхъ, вообще жильцовъ и нахлѣбниковъ Клеопатры Артемьевны, также ея гостиною, а въ нѣкоторыхъ случаяхъ и трибуналомъ, гдѣ Клеопатра Артемьевна творила судъ и расправу тѣмъ изъ жильцовъ, которые съ прямой дороги исправнѣйшаго платежа за квартиру повернули вдругъ на кривой, неудобный путь всякаго лукавства и злочестивой лжи, назначенія фантастическихъ сроковъ, изобрѣтенія невѣроятныхъ ожиданій, полученія откуда-то рублей, и проч., и проч. Другая комната была раздѣлена на четыре квартиры, въ просторѣчіи называемыя углами: въ нихъ, въ этихъ углахъ, жили тоже очень-хорошіе люди, только не обществомъ, и не пополамъ, а каждый самъ-по-себѣ, на свой собственный счетъ.
Въ этой-то самой комнатъ, раздѣленной на углы, солнечный лучъ, мгновенно блеснувшій, озарилъ Ананія Демьяновича и его самоваръ. Ананій Демьяновичъ былъ тутъ у себя, полнымъ хозяиномъ. Ему принадлежало пространство комнаты между печкою и окномъ, аршина три въ длину, и аршина два въ ширину. На этомъ пространствѣ помѣщался кожаный диванъ, возлѣ дивана коммодъ, выкрашенный подъ орѣхъ, и передъ диваномъ столикъ подъ красное дерево. Диванъ былъ постоянно занятъ особою Ананія Демьяновича, который любилъ препровождать досужее время въ горизонтальномъ положеніи; на коммодѣ сіялъ его толстобокій, ненаглядный самоваръ, большею частію называемый барономъ; тамъ же стояли двѣ чашки чайныя, два стакана и прочая чайная посудина, отличавшаяся необыкновенною чистотою; на письменномъ столѣ было размѣщено въ строгомъ порядкѣ прочее имущество Ананія Демьяновича: баночка съ мусаговскою помадою, флакончикъ съ духами Самохотова, порожняя бутылка, бывшая когда-то подъ шампанскимъ, и потому стоявшая здѣсь для тона, черепушки съ чернилами, и избранная библіотека, какъ-то: академическій календарь минувшаго 1800 года, письмовникъ господина Курганова, святцы гражданской печати, тожь кіевской печати, Шемякинъ судъ, каллиграфическій табель о рангахъ, съ обозначеніемъ противъ каждаго ранга мѣры денежнаго вознагражденія за нанесеніе ему безчестія, наконецъ, переложеніе ассигнаціи на серебро, а сего на оныя.
Ананій Демьяновичъ отвелъ свою душу чаемъ, прибралъ, какъ слѣдуетъ, свое скромное жилье и воспарилъ-было разогрѣтымъ воображеніемъ туда, туда -- гдѣ цвѣтутъ лимоны... но скоро долженъ былъ "воротиться домой" по экстренному случаю: знакомый ему колокольчикъ въ передней вдругъ зазвенѣлъ и долго, сколько силы въ немъ было, заливался дребезжащими звуками. По-настоящему, этотъ звонокъ нисколько не относился къ Ананію Демьяновичу, и онъ могъ-себѣ парить куда ему угодно; но Ананій Демьяновичъ, имѣя много досужаго времени, страдалъ раздраженіемъ любопытства и любознательности. Любопытства-ради перечиталъ и изучилъ онъ свою избранную библіотеку, и даже изъ нѣкоторыхъ книгъ, какъ, напримѣръ, изъ Курганова письмовника и переложенія ассигнацій на серебро, почерпнулъ нѣчто для развитія и украшенія своего ума;-- изъ любознательности познакомился онъ со всѣми жильцами и единственною жилицею Клеопатры Артемьевны, и больше ему нечего было дѣлать на бѣломъ свѣтѣ, какъ упражнять, по мѣрѣ возможности, свое любопытство и свою любознательность. Теперь ему весьма-желательно было знать, кого, къ кому и зачѣмъ-это принесло въ такую погоду, что и глядѣть-то на нее изъ окна какъ-то страшно? Для разрѣшенія этого вопроса, онъ отправился въ переднюю, куда только-что вошелъ человѣкъ партикулярной наружности, занимавшійся, нѣсколько минутъ тому, чтеніемъ вывѣсокъ и объявленій, украшавшихъ фасадъ капитальнаго дома въ Большой-Подьяческой-Улицѣ. Клеопатра Артемьевна, встревоженная необыкновеннымъ звономъ пришельца, была уже тутъ и смотрѣла ему въ глаза вопросительно и съ нѣкоторою робостію.
Человѣкъ партикулярной наружности имѣлъ, по-видимому, лѣтъ тридцать. Прежде, чѣмъ онъ заговорилъ, по лицу его и по глазамъ, выражавшимъ суровость и степенность, уже можно было догадаться, что онъ не простой какой-нибудь человѣкъ; Ананій Демьяновичъ, искусившійся въ наблюденіи и опредѣленіи разныхъ встрѣчавшихся ему физіономій, опредѣлилъ этого человѣка по меньшей мѣрѣ въ надворнаго совѣтника, а не то, такъ въ какого-нибудь барона -- такъ сановито было выраженіе лица и глазъ его, и только одно это выраженіе давало понятіе о сановитости пришельца: по одеждѣ -- ничего нельзя было заключить о немъ. Онъ былъ одѣтъ въ коричневое достаточно-подержанное пальто, съ вытертымъ бархатнымъ воротникомъ; на головѣ имѣлъ шляпу, тоже не послѣдняго фасона и какъ-будто вовсе не циммермановскую, а въ рукахъ палку такой толщины, которая несомнѣнно возбуждала къ нему благоговѣніе въ извощикахъ и собакахъ. Не снимая шляпы, только прикоснувшись къ ней рукою, онъ обратился къ Клеопатрѣ Артемьевнѣ съ замѣчаніемъ:
-- А квартира-то не очень-высока и лѣстница не очень-гадка: жить можно!
-- Конечно, отвѣчала Клеопатра Артемьевна, изумленная страннымъ замѣчаніемъ партикулярнаго человѣка.
-- Что, здѣсь отдается комната? спросилъ посѣтитель.