Итак, мы рассмотрели все данные и все материалы, относящиеся к вопросу, когда написан "Холстомер", и теперь можем с полной уверенностью утверждать, что впервые с сюжетом повести Толстой ознакомился в 1859 или же в 1860 годах и в том же 60-м году, а может быть, в следующем, он сделал наброски похождений пегого мерина, окончательная же редакция и даже коренная переработка всей повести была произведена в начале 80-х годов, когда впервые и был напечатан "Холстомер". Когда "Холстомер" появился в печати, то повесть имела очень большой и шумный успех, и сейчас же стали появляться иллюстрации к ней. Первым откликнулся, конечно, Сверчков и написал Холстомера в молодости и его же в старости. Они были сделаны и чуть тронуты акварелью.
Сверчков послал их в подарок Л. Н. Толстому, о чем имеется соответствующая надпись на одном из Холстомеров. Вот как рассказывает Т. Л. Сухотина о получении Толстым этих произведений Сверчкова: "Как-то зимой в наш дом, в Москве, принесли посылку для Льва Николаевича. Он поручил мне ее распечатать. Помню свое чувство восхищения при виде двух прекрасно исполненных акварелей, изображающих: одна -- молодую, а другая -- старую пегую лошадь. Я, разумеется, сразу догадалась, что это изображение Холстомера в молодости и в старости. Также не трудно было угадать, что так мастерски написать лошадь в России может только один Сверчков".
На первой акварели Холстомер изображен молодым красавцем. Он бежит, подняв красивую голову, и прямо, не сгибая, выкидывает вперед ноги, словно холсты меряет. Прекрасный, полный глаз, блестящая шерсть, гладкое копыто свидетельствуют о его молодости, а богатая кость, постанов шеи и прекрасные лады обличают его высокие крови.
На второй картине Холстомер -- старый, измученный мерин, с отвислой губой, остатком хвоста и тусклой лохматой шерстью. Уши у него опущены, выражение лица строго терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. "Мне не новость страдать для удовольствия других",-- как будто говорит он. Спина у него испещрена старыми побоями. Люди взяли от него все, что он мог дать им в молодости, а теперь, когда он едва передвигает больные ноги, его отдали табунщику, чтобы на нем пасти лошадей. Холстомер изображен Сверчковым в ту минуту, когда молодые кобылки, пробегая табуном недалеко от старика, задирают его своим молодым ржанием и когда он, вдруг вспомнив свою молодость, отвечает им трагическим бессильным голосом. И далее: "Лев Николаевич с большим интересом и восхищением рассматривает картины. Но в тот период своей жизни он был далек от художественных интересов и старался, насколько возможно, опроститься. Поэтому он не пожелал взять эти картины себе и тут же подарил их мне. Я в то время училась живописи в Московской школе живописи и ваяния и очень была увлечена искусством. Поэтому отцовский подарок очень восхитил меня. Я повесила картины в своей комнате и постоянно любовалась на них. И отец, заходя ко мне, часто обращал внимание на них и делал по поводу них свои замечания. Помню, что ему нравилось в старом Холстомере то, что художник сумел в замученном, искалеченном старике показать его породу. В молодом Холстомере он находил шею слишком тонкой и не вполне правильно поставленной".
Я несколько раз видел эти гуаши у Т. А. Сухотиной в Ясной Поляне и считаю, что Сухотина очень хорошо описала Холстомера, как его изобразил Сверчков, а потому мне остается лишь добавить, что среди всех художников один лишь он создал действительно два великих художественных образа, которые вполне отвечают гениальному литературному изданию Толстого. Ныне оба эти Холстомера составляют собственность толстовского музея в Москве и обращают на себя всеобщее внимание посетителей.
Сверчков несколько раз повторял своих Холстомеров, и два писанных маслом полотна этой лошади составляли собственность петербургского богача Елисеева и где ныне находятся -- неизвестно. Он также вылепил из воска замечательные по своей экспрессии модели Холстомера, которые были раскрашены самим художником и принадлежали его супруге, точное повторение модели было сделано Сверчковым для художника Соломко, но где теперь находятся эти произведения, положительно неизвестно. Заслуживает нашего внимания то обстоятельство, что Сверчков, по-видимому, и сам был вполне удовлетворен созданными им художественными образами и часто их повторял, отнюдь не создавая новых образов Холстомера, ибо, по-видимому, считал раз сделанные вполне удачными, с чем, конечно, нельзя не согласиться. Помимо Сверчкова, эта тема интересовала и многих других художников, как, например, профессора Ковалевского, но этот сухой и строгий рисовальщик совсем не чувствовал рысистую лошадь, и его Холстомер напоминает не рысака, а какую-то ремонтную кирасирскую лошадь. Из остальных художественных образов Холстомера следует упомянуть ряд удачных иллюстраций к этому рассказу профессора Самокиша и очень хороший рисунок головы Холстомера молодого и рано умершего художника Пирогова.
В первой главе повести Толстой рисует нам картину раннего утра и жизнь просыпающегося конного двора. Тут же он нас знакомит с табунщиком Нестором и впервые упоминает о пегом мерине. В нескольких метких словах набрасывается мастерский облик старого табунщика и очень живо рисуется сцена выпуска маток с ее неизбежной возней, криком, сборами табунщиков... С первой же страницы этой повести Лев Николаевич обнаруживает большое знание коннозаводского быта и исключительную наблюдательность. Такие выражения, как "тяжелые матки" или "осыпанная грачкой Жолдоба", которая всегда идет впереди табуна, и другие мелочи указывают нам на полное знание автором табунской жизни. Особенно удачно подмечена Толстым характерная черта, заключающаяся в том, что обыкновенно одна какая-нибудь лошадь идет всегда в табуне передом, и никто из других лошадей не решается оспаривать этого ее первенства.
Вторая глава повести с коннозаводской точки зрения должна считаться одной из интереснейших глав рассказа, ибо в ней Толстой описывает нам подробно экстерьер пегого мерина. После небольшого введения о том, как пришел и расположился у реки табун, что делал Нестор и бурая кобылка-забияка, как три часа кряду спокойно и, не обращая ни на кого внимания, ел пегий мерин, Толстой переходит к его описанию и здесь обнаруживает точное знание экстерьера лошади и в метких, ярких и, что самое главное, верных выражениях рисует нам облик этой замечательной лошади. Наряду с высокохудожественным образом старого пегого мерина Толстой дает бесподобное описание рысистой лошади вообще и в заключение говорит о том, что только одна порода в России могла наделить эту лошадь такими исключительно высокими качествами, и подразумевает при этом орловскую породу лошадей.
В третьей главе автор описывает табунную пастьбу лошадей... Пастьба табуна в полном разгаре, утро близится к полудню; солнце уже выбралось выше леса, роса обсохла, тучки кудрявятся, звенят жаворонки, и табун незаметно продвигается вперед. Таков общий фон этой красивой главы, и на этом фоне ярко вырисованы различные типы рысистых кобыл и даны с коннозаводской точностью характеристики возрастов, то есть проведено и указано различие между тем, как держат и ведут себя в табуне старые матки, холостые, подсосные, молодежь и, наконец, сосунки. О старых кобылах Толстой говорит, что они степенно выступают впереди других и показывают возможность идти дальше. О подсосных он пишет, как они следят и беспокоятся о своих жеребятах, беспредельно гогочут, и озираются. В лице молодой кобылы Атласной, шерсть которой блестит и переливается на солнце, которая низко опустила голову, так что ее шелковистая челка закрывает ей лоб и которая играет с травой, то есть щипнет и бросит ее,-- Толстой рисует нам замечательно верный тип холостой кобылы, для которой табун не столько отдых и корм, сколько развлечение и прогулка. Так же жизненны, метки и верны описания поведения и игр сосунков, и столь же хороши характеристики молодых кобылок: то они притворяются уже большими и степенно ходят, то собираются отдельной гурьбой, то резвятся, обнюхиваются, фыркают... Среди этих кобылок наибольшей шалуньей была бурая кобылка -- та самая, которая в следующей главе сыграет столь важную роль в судьбе пегого мерина, и благодаря ей он расскажет и признается табуну в том, что он не кто иной, как знаменитый сын Любезного 1-го и Бабы.
Эта глава заканчивается описанием того, как бурая кобылка вскружила голову чалому крестьянскому меринку, и Толстой замечает, что ежели от одного звука ее голоса чалая лошадка могла ошалеть, то что же бы с нею сталось, если бы она увидала всю красавицу шалунью. Далее Толстой дает описание бурой кобылки и делает это с такой любовью и таким пониманием, что ему может позавидовать любой коннозаводчик и охотник. Несомненно, что Толстой не только любил рысистую лошадь, но и превосходно ее знал и немало в своей жизни наблюдал ее.