В следующей, четвертой главе Толстой описывает нам, как любимым занятием молодежи и особенно бурой кобылки было дразнить старика. Как к этому относился пегий мерин, что он по этому поводу думал и как переносил эти обиды и горести. Эти-то шалости молодежи и обиды, наносимые старику, и переполнили чашу терпения мерина, и он, обычно равнодушно переносивший эти оскорбления и молча отходивший в сторону от обидчиц, не выдержал, больно ударил и укусил вороную лысую кобылку, после чего вся молодежь табуна приняла, должно быть, за личное оскорбление эту дерзость и весь остальной день решительно не давала кормиться старику и ни на минуту не оставляла его в покое. В тот же вечер, загоняя табун, Нестор, увидав, что к нему приехали кумовья, бросил мерина на варке, даже не расседлав его, и поспешил скорее в избу. Вследствие ли оскорбления, нанесенного лысой кобылке, правнучке знаменитого Сметанки, и кем же -- пегим мерином, даже не помнящим родства, и оскорблению поэтому аристократического чувства всего варка или же потому, что мерин в высоком седле, без седока ночью на варке, представлял необычное зрелище для лошадей, но в эту ночь на варке происходило нечто необыкновенное. Мерина гоняли, били, с оскаленными зубами бегали за ним по двору, как старые, так и молодые лошади, и гулко в ночной тиши раздавались звуки копыт об его худые бока, и слышалось его тяжелое кряхтение. Наконец мерин, не будучи более в силах переносить удары, остановился посреди двора, на лице его выразилось злобное бессилие, потом он приложил уши, и вдруг сделалось что-то такое, от чего затихли все лошади. Самая старая в табуне кобыла Вязопуриха подошла к мерину, понюхала его и вздохнула. Вздохнул и мерин... Рядом многоточий заканчивается глава. Внимание наше напряжено, и сердце учащенно бьется при мысли: что же случилось? Заинтригованному читателю трудно догадаться о том, что последует далее и почему лошади вдруг так изменили свое отношение к пегому мерину. Ответ на этот вопрос мы, конечно, найдем в следующей главе, но как гениально выйдет из этого положения Толстой и как красива и неожиданна будет та форма, в которую он облечет свой рассказ.
Начиная с пятой и кончая восьмой главой, Толстой рассказывает нам жизнь пегого мерина и все пережитые им мытарства с самого его рождения и вплоть до того момента, когда пегий, уже на склоне лет, попадает верховым под седло к табунщику. Пегий мерин рассказывает табуну по ночам всю свою жизнь, и сообразно с этим его повествование разбито автором на пять ночей. Ночь первая начинается признанием пегого мерина, который объявляет неподвижно и в глубоком молчании стоящему вокруг него табуну, что он не кто иной, как знаменитый Мужик 1-й, сын Любезного 1-го и Бабы, прозванный Холстомером за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России. Далее он рассказывает о своем рождении в Хреновском заводе, своей ранней юности и о том, какое впечатление произвело на всех то обстоятельство, что он родился пегим, то есть той масти, которая считается господствующей у простых лошадей и столь редка, что почти никогда не встречается у лошадей кровных. Очень тонко и верно описаны Толстым сцена свидания Бабы (матери Холстомера) с знаменитым хреновским производителем Добрым 1-м, варковая жизнь маток и сосунов ранней весной, выпуск на траву и пр. Ночь вторая посвящена Холстомером рассказу о том, как его в августе разлучили с матерью, как он прожил этот первый год своей самостоятельной жизни, как он дружил с верховым Милым, и, наконец, он останавливается на истории своей несчастной первой любви к Вязопурихе, на этом безумном увлечении молодости, которое навсегда исковеркало и погубило его жизнь, ибо на другой день после этого его сделали мерином и подарили конюшему. В этой же пятой главе (ночь первая) в различных изданиях при напечатании рассматриваемой нами повести обычно повторяется одна и та же грубая опечатка, искажающая весь смысл следующей фразы: "...сбыл с завода за то, что я обижал его любимца Лебедя", следует читать "не обижал" (от слова "обидеть"), а "объезжал" (от слова "объезжать"). Таким образом, вся фраза приобретает совсем другой смысл и отвечает (в исправленном нами виде) тому, что было написано Толстым.
Следующей ночью, когда уже народился месяц и узкий серп его освещал варок, Холстомер рассказывает о том, как случайно обнаружили его выдающуюся резвость и какое это имело для него последствие. Главная заслуга рысистой породы -- резвый ход -- явилась причиной изгнания Холстомера из Хреновой, и вот как это случилось. На кругу проезжали знаменитого Лебедя, а конюший, возвращавшийся из Чесменки на своем Холстомере, подъехал к кругу и решил его примерить с Лебедем. Холстомер объехал Лебедя, и перепуганное начальство, боясь, что весть о том, что выложили такую необыкновенную по резвости лошадь да еще подарили ее конюшему, дойдет до графа (подразумевается Орлов-Чесменский), решило его поскорее сбыть с глаз долой, и конюший его продал за 800 рублей барышнику из Коренной. Таким образом, в возрасте трех лет Холстомер навсегда покинул Хреновую... Мастерски и с большим знанием призовой езды рысаков описана здесь Толстым сцена езды на кругу Лебедя, его резвый, но все-таки щегольской ход, спорость и совсем иной тип хода у Холстомера и прочие тонкости рысистой езды, обличающие в Толстом большого знатока призового дела. Перечитывая именно эти замечательные строки повести, посвященные езде рысаков, я вспомнил рассказ старика Бибикова, который близко знал Толстого в молодости и который сообщил мне однажды следующее: "Как-то с конного завода гр. С. Н. Толстого, брата Льва Николаевича, был приведен в Тулу на призы жеребец Горностай, сын Жолдобы, лучшей матки толстовского завода. Читатель, конечно, помнит, что в своем "Холстомере" Толстой под именем Жолдобы описал одну из знаменитых хреновских кобыл. На бегу присутствовал и Лев Николаевич. Горностай выиграл первый приз, и тогдашний губернатор Исленьев вручил наезднику выигранный кубок. Наездник был так растроган, победой, что поцеловал руку Исленьеву, чем очень возмутил Толстого. Лев Николаевич долго не мог успокоиться, ходил по кругу, возмущался холопством наездника и говорил, что наездник отравил ему весь этот день..."
Четвертой ночью, когда затворили ворота и вновь все затихло, Холстомер рассказал табуну о своих наблюдениях, которые он сделал, переходя из рук в руки, от одного хозяина к другому. Дольше всего он останавливается на своей службе у гусарского офицера
и потом у старушки, что жила у Николы Явленного. Мы не будем следить шаг за шагом за этими похождениями Холстомера, а отметим лишь, что именно здесь Толстым описана жизнь дорогой городской лошади, даны типы кучера, барина и конюха, описаны запряжки того времени, словом, мы введены автором совсем в иной мир, уже не коннозаводский, а мир городской конюшни, с ее интересами, и, наконец, тут же описана неподражаемая по своей верности и красоте сцена встречи на езде двух резвых городских рысаков. "Один миг, звук, взгляд, и мы уж разъехались и опять одиноко летим каждый в свою сторону..."
Пятой ночью Холстомер повествует о том, что его счастливая жизнь кончилась скоро, но перед этим случилось самое радостное событие в его жизни. Как-то Холстомер повез князя на бег. На бегу состязались между собой знаменитые Атласный и Бычок. Князь вдруг, совершенно неожиданно, велел кучеру Феофану выехать на круг. Выехал и Атласный. Обоих рысаков выравняли и затем пустили в бег. Несмотря на то, что Атласный ехал с поддужным, а Холстомер в тяжелых городских санях, он на завороте кинул Атласного и пришел первым. Хохот, крики и рев восторга приветствовали победителя. Вскоре после этого Холстомер был искалечен князем (погоня за любовницей) и попал к барышнику, от него к старушке, после ее смерти к краснорядцу, затем к мужику, от него к цыгану, и, наконец, его купил приказчик и определил верховой лошадью к табуну. "И вот я здесь..." Так при гробовом молчании табуна заканчивает Холстомер свои скитания, и в следующей, девятой главе Толстой вновь ведет рассказ от своего имени.
Эта девятая глава начинается описанием сцены вечернего возвращения табуна. Старуха Жолдоба вновь фигурирует здесь и, проходя, косится на две фигуры: молодого хозяина и толстого обрюзгшего военного. В дальнейшем следует описание осмотра табуна хозяином и его гостем. Здесь хорошо подмечены чувства, волновавшие хозяина лошадей при этом осмотре, его желание все показать, похвастать породой лошадей и пр. Проходя мимо Нестора, который сидел на пегом, гость хлопнул его рукой по крупу и сказал: "Такой-то и у меня был пегий, помнишь..." И вдруг Холстомер слабо и старчески заржал: он узнал в госте своего бывшего любимого хозяина, когда-то блестящего военного богача-красавца князя Серпуховского.
Обе предпоследние главы (X и XI) могут быть объединены, ибо в них ведется речь о том, как жил и принимал гостей хозяин конного завода, рысистый охотник крепыш-сангвиник, приводятся интересные беседы и разговоры хозяина с гостем о рысаках, езде, покупках и продажах лошадей и пр. Много говорит Серпуховской о своем пегом, приводит подробности его покупки и заканчивает упоминанием, что пегого знала вся Москва. Он также рассказывает и о своих кровных лошадях и вспоминает знаменитую езду Холстомера, когда он объехал Атласного. В заключительной главе Толстой рассказывает, как Васька ночью ездил в кабак и продержал Холстомера до утра, Холстомер лизался с мужицкой лошадью и от нее заразился чесоткой. Когда обнаружили болезнь Холстомера, его решено было уничтожить, и тихим, ранним и ясным утром драч свел его в лощину и там прирезал. Замечательно описана сцена последних минут Холстомера, его ощущения и переживания и наконец смерть... Теперь мы находим уместным и по ходу изложения совершенно необходимым подробно и всесторонне разобрать и выяснить вопрос о том, существовал ли в действительности когда-либо Холстомер или же все это сплошной вымысел, легенда, миф.
В описи Хреновского завода, которая была впервые напечатана в 1839 году, от имени дочери гр. А. Г. Орлова-Чесменского, Анны Алексеевны, ни среди заводских производителей, ни в числе приплодных лошадей лошади с именем Холстомер не значится, что и дало повод некоторым любителям и писателям по вопросам коннозаводства, как, например, Северцеву, утверждать, что раз нет документальных данных, то, стало быть, Холстомер никогда и не существовал. Впрочем, высказывая это на словах, Северцев, часто выступавший в специальной литературе в 60-х и 70-х годах, ни разу не выступил печатно по вопросу о том, существовал ли в действительности Холстомер, и, как мы уже сказали, предпочитал в печати обходить этот вопрос молчанием. Также и другие авторы печатно ни разу не выступали и не привели веских данных, о том, существовал ли Холстомер в действительности или же это не более как красивая легенда. Посмотрим теперь, на чем основывали сторонники существования Холстомера свои доводы и почему они неопровержимо верили в то, что Холстомер не только существовал, но и есть не кто иной, как вороной Мужик 1-й, сын Любезного 1-го и Бабы. Впервые печатно об этом заявил А. А. Стахович, который, вращаясь с детства в коннозаводских кругах, утверждал, что многие старинные коннозаводчики из числа тех, которые еще помнили гр. Орлова-Чесменского, говорили ему о Холстомере и его необычайной резвости. Сведения, собранные Стаховичем, весьма важны и, я бы сказал, вески, ибо он ссылался на таких коннозаводчиков-ветеранов, как В. П. Воейков и И. Д. Ознобишин. Разберемся в этих рассказах и прежде всего остановимся на личности Воейкова. Воейков еще ребенком, как он сам об этом говорит, бывал на шабловском бегу в Москве и часто видел самого Орлова. Засим, имея с молодых лет громадный завод, большие связи и состояние, он вращался в коннозаводских кругах, бывших очень близкими к созданию орловской рысистой породы, и, конечно, должен был много знать и слышать. Засим не кто иной, как Воейков, когда Хреновский завод был куплен у гр. А. А. Орлова в казну и стал достоянием государства, принимал этот завод и был его первым казенным управляющим. Воейков также близко знал Шишкина и в молодости купил немало хреновских лошадей, почти сверстников и сверстниц Холстомера. Словом, не подлежит никакому сомнению, что именно Воейков был вполне осведомлен о том, что делалось в Хреновой, и не только мог знать, но, вероятно, и знал многое об этом заводе и его порядках, что другим не только не было известно, но и не могло быть известно. Именно Воейков утверждал, что Холстомер был резвейшей лошадью графа и пробегал на шабловском бегу 200 сажен в 30 секунд. Резвость, конечно, настолько выдающаяся, что о ней не могли не говорить и ее не могли не запомнить охотники. Точное указание как дистанции, которую столь резво пробегал Холстомер, так и секунд говорит в пользу того, что сведения эти не вымышлены, а отвечают действительности. Лично мы склонны отнестись с полным доверием к словам Воейкова и полагаем, что Стахович был совершенно прав, опубликовав их и придав им полную веру. Помимо Воейкова, то же утверждал и знаменитый коннозаводчик своего времени И. Д. Ознобишин. Здесь следует подчеркнуть, что Ознобишин всю свою жизнь посвятил только коннозаводской деятельности, ничем другим не занимался и, кроме того, отличался большой правдивостью. Он был соседом Воейкова и, вероятно, слыхал о Холстомере именно от него. Однако, как я уже указывал в этой работе, Ознобишин преклонялся перед гением Орлова, тщательно изучал его жизнь и коннозаводскую деятельность, имел немало материалов о деятельности графа и, стало быть, не только мог, но, по всей вероятности, и проверил справедливость слов Воейкова. Вот почему свидетельство Ознобишина и его уверенность в том, что Холстомер не только существовал, но и был резвейшим рысаком своего времени, для нас не только интересны, но и крайне важны. Еще ценнее утверждение Кабанова, сына И. И. Кабанова, который был одним из первых управляющих Хреновским заводом, еще при жизни графа, и с которым Орлов был в переписке. Кабанов должен был знать от отца и, вероятно, не раз слышал от него рассказы о первых орловских рысаках, так сказать, родоначальниках рысистой породы, и не мог, конечно, Кабанов-отец не рассказать сыну о необыкновенной резвости Холстомера, раз тот был лучшим рысаком его времени. Таким образом, утверждения Кабанова-сына для нас имеют сугубо важное значение и к ним следует отнестись с полным доверием и большим вниманием, как к словам лица, утверждения которого покоились на рассказах его отца, близкого и преданного слуги графа, не только знавшего, но и управляющего Хреновским заводом именно во времена Холстомера и, стало быть, хорошо знавшего этого рысака. Не только старинные коннозаводчики и охотники были уверены в существовании Холстомера, но и торговцы лошадьми, имеющие свои сведения из совсем других источников, обыкновенно от управляющих заводами, наездников, маточников и старших конюхов, также подтверждали и верили в существование Холстомера. Так, например, известный московский старожил и замечательный ездок, торговец лошадьми Сафоныч даже уверял, что Холстомер бежал необыкновенно редким и длинным махом -- "словно мерил холсты", отчего и дано графом этой лошади прозвище Холстомер. Другой торговец, Бодров, проживающий постоянно в Козлове и бывший в 30-х годах любимцем наших коннозаводчиков, говорил, что И. Н. Рогов считал Холстомера резвейшим рысаком времен графа, которого граф отправил из Москвы в Хреновое в производители, а вскоре после смерти графа его выхолостили, Следует еще упомянуть, что
A. А. Стахович, желая проверить правдивость всех этих коннозаводских рассказов, расспрашивал С. П. Жихарева, и этот последний подтвердил сведения о быстроте Холстомера и добавил, что по всем слышанным им в то время отзывам современников, лично знавших Холстомера, это была действительно резвейшая в то время лошадь. С. П. Жихарев, как и Воейков, еще ребенком помнил графа и не раз бывал на его московском бегу. Жихарев -- автор известных "Записок студента", впоследствии сенатор и выдающийся деятель, в своих воспоминаниях посвятил немало строк Орлову-Чесменскому, и приведенные в его воспоминаниях сведения послужили впоследствии