Какъ беллетристъ, Михайловъ заявилъ себя въ литературѣ длиннымъ рядомъ романовъ, повѣстей, разсказовъ преимущественно изъ провинціальной жизни и притомъ характера нравоописательнаго, изображающихъ бытъ разнообразныхъ общественныхъ слоевъ. "Адамъ Адамычъ", "Марья Ивановна", "Перелетныя птицы", "Кружевница", "Стрижовыя норы",-- все это произведенія художественныя, въ свое время имѣвшія обширный кругъ читателей и печатавшіяся въ лучшихъ журналахъ пятидесятыхъ-шестидесятыхъ годовъ. Какъ публицистъ, Михайловъ шелъ впереди вѣка и стоялъ на высотѣ понятій, обязательныхъ для честнаго и мыслящаго писателя. Его недюжинный талантъ, солидныя познанія, начитанность, большой вкусъ, свѣжесть, искренность и любовь къ человѣку сказывались во всемъ, имъ написанномъ,-- и въ его повѣстяхъ и стихотвореніяхъ, и въ статьяхъ о женскомъ вопросѣ, и въ тѣхъ особыхъ произведеніяхъ, въ которыхъ онъ выразилъ свои политическія вѣрованія и идеалы, и которыя безвременно оторвали его отъ литературы... Таковъ краткій писательскій формуляръ Михайлова. Изъ него видно, что заслуги его въ родной литературѣ не изъ маловажныхъ.

Но стоило Михайлову совершить свой подневольный путь отъ Петербурга до Нерчинска и вскорѣ затѣмъ умереть въ безлюдной, непривѣтной глуши въ странѣ изгнанія,-- чтобы о немъ совсѣмъ забыли, какъ будто это былъ заурядный писатель, ничѣмъ не проявившій себя. Бѣдность литературы о Михайловѣ прямо изумительна. Съ теченіемъ времени забытаго писателя очень многіе стали даже смѣшивать съ другимъ Михайловымъ, псевдонимомъ, подъ которымъ писалъ А. К. Шеллеръ. О Михаилѣ Ларіоновичѣ вспоминали не какъ о литераторѣ, а только какъ о политическомъ дѣятелѣ. Главная причина этого та, что, послѣ ссылки Михайлова въ Сибирь, имя его стало запретнымъ. Полное собраніе сочиненій Михайлова, выпущенное книгопродавцемъ Звонаревымъ, года черезъ три по смерти злополучнаго поэта, было сожжено, а имя Михайлова даже подъ самыми невинными переводными стихотвореніями въ разныхъ хрестоматіяхъ замѣнялось тремя звѣздочками или начальными буквами этого имени. Но и помимо запрета тутъ сыграла роль какая-то странная, досадная случайность. Запретъ съ Михайлова снять уже двадцать лѣтъ съ лишкомъ, а его дѣятельность, какъ поэта и беллетриста, остается и донынѣ безъ всякой оцѣнки.

-----

Хотя изъ аттестата Михаила Ларіоновича Михайлова видно, что онъ происходитъ изъ дворянъ, но въ жилахъ его текла кровь простого человѣка, крестьянина. Въ своей "Семейной хроникѣ" Сергѣй Тимоѳеевичъ Аксаковъ разсказываетъ о Михайлѣ Максимовичѣ Куролесовѣ (т.-е. Куроѣдовѣ) и его женитьбѣ на двоюродной сестрѣ дѣдушки автора хроники, Прасковьѣ Ивановнѣ Багровой (т.-е. Аксаковой). Этотъ Куролесовъ отличался большой жестокостью, истязалъ молодую жену, велъ разгульную жизнь, пилъ, буйствовалъ и въ концѣ концовъ былъ отравленъ мышьякомъ двумя крестьянами, изъ числа самыхъ приближенныхъ къ нему. "Безъ сомнѣнія,-- добавляетъ Аксаковъ:-- скоропостижная смерть Куролесова повела бы за собой уголовное слѣдствіе, если бы въ Парашинѣ (имѣніи Прасковьи Ивановны Аксаковой) не было въ конторѣ молодого писца, котораго звали также Михайлой Максимовичемъ и который только недавно былъ привезенъ изъ Чурасова. Этотъ молодой человѣкъ, необыкновенно умный и ловкій, уладилъ все дѣло. Впослѣдствіи онъ былъ повѣреннымъ, главнымъ управителемъ всѣхъ имѣній и пользовался полною довѣренностью Прасковьи Ивановны. Подъ именемъ Михайлушки онъ былъ извѣстенъ всѣмъ и каждому въ Симбирской и Оренбургской губерніяхъ. Этотъ замѣчательно умный и дѣловой человѣкъ нажилъ себѣ большія деньги, долго держался скромнаго образа жизни, но, отпущенный на волю послѣ кончины Прасковьи Ивановны, потерялъ любимую жену, спился и умеръ въ бѣдности. Кто-то изъ его дѣтей, какъ мнѣ помнится, вышелъ въ чиновники и наконецъ въ дворяне".

Вотъ этотъ самый Михайлушка и былъ роднымъ дѣдомъ Михаила Ларіоновича Михайлова. Но Аксаковъ погрѣшилъ противъ истины, сказавъ, что Михайлушка, получивъ вольную, распился и умеръ, тогда какъ, будучи крѣпостнымъ (Аксаковыхъ), онъ "долго держался скромнаго образа жизни". Выходитъ такъ, будто онъ разбаловался на волѣ. А между тѣмъ умеръ онъ вовсе не отъ баловства, а оттого, что вступился за защиту своихъ правъ. Прасковья Ивановна Куроѣдова (бывшая Аксакова) передъ смертью отпустила на волю Михайдушку и другихъ своихъ крѣпостныхъ, но не оформила вольной, чѣмъ и воспользовались ея наслѣдники, снова закрѣпостивъ отпущенныхъ на волю. Другіе помирились со своей несчастной долей, но Михайлушка пытался отстоять данное ему право -- былъ судимъ, посаженъ въ острогъ и, какъ "бунтовщикъ", высѣченъ. Вскорѣ затѣмъ онъ и умеръ, успѣвъ еще при жизни "благодѣтельницы" своей Прасковьи Ивановны, вывести въ люди, въ числѣ прочихъ дѣтей, сына своего Ларіона Михайловича, который изъ маленькаго чиновника съ теченіемъ времени превратился въ большого барина, женился на княжнѣ Урановой (изъ рода нынѣ угасшаго) и, подучивъ мѣсто управляющаго Илецкой Соляной Защитой, умеръ въ чинѣ надворнаго совѣтника.

Унаслѣдовавъ отъ отца своего большой практическій умъ и дѣловитость, Ларіонъ Михайловичъ далъ дѣтямъ своимъ, въ особенности сыновьямъ, Петру, Николаю, Ивану и Михаилу, отличное образованіе, и всѣ они, не считая Михаила Ларіоновича, сдѣлавшагося профессіональнымъ литераторомъ, были болѣе или менѣе причастны къ литературѣ. Михаилъ Ларіоновичъ, любимецъ матеря, ребенокъ хрупкаго сложенія, нервный, родившійся полуслѣпымъ, такъ что ему пришлось дѣлать операцію вѣкъ,-- получилъ образованіе домашнее. У него было цѣлыхъ, три гувернера: "ссыльный полякъ (тогда Илецкая Защита была ссыльнымъ мѣстомъ), нѣмецъ и французъ Шевалье, жившій у Михайловыхъ "съ женой и сыномъ". Михаилъ Ларіоновичъ родился въ Илецкой Защитѣ, по однимъ свѣдѣніямъ, 3-го января 1826 года, по другимъ, и какъ значится въ его аттестатѣ -- въ 1829 году. Дальнѣйшіе дѣтскіе годы провелъ онъ въ Уфѣ. Уже въ дѣтствѣ Михель -- какъ называлъ Михаила Ларіоновича его добродушный гувернеръ-нѣмецъ -- обнаружилъ прекрасныя способности; изученіе языковъ, которыми онъ потомъ владѣлъ въ совершенствѣ, давалось ему очень легко, а любовь къ чтенію проявилась въ немъ, когда ему было лѣтъ семь, сильно вліяя на его воображеніе, на впечатлительность, на умственное развитіе.

"Литературная жилка сказалась въ Михайловѣ рано и, какъ большинство писателей, онъ началъ стихами, которые сталъ писать чуть ли не ребенкомъ",-- разсказываетъ въ своихъ воспоминаніяхъ о Михайловѣ Николай Васильевичъ Шелгуновъ, его самый близкій другъ. И дѣйствительно, Михаилу Ларіоновичу было лѣтъ двѣнадцать -- тринадцать не болѣе, когда у него стала слагаться размѣренная рѣчь, а годамъ къ шестнадцати онъ уже прекрасно владѣлъ стихомъ. На десятомъ году онъ поступилъ въ Уфимскую гимназію, курса которой однако не кончилъ: его больше тянуло къ литературѣ, чѣмъ къ наукѣ, и на школьной скамьѣ онъ уже пытался переводить Гейне, поэзію котораго онъ научился цѣнить и любить подъ вліяніемъ своего воспитателя-нѣмца, прекраснаго человѣка и педагога,-- педагога не только по профессіи, но и по призванію, выполнявшаго процессъ обученія своихъ питомцевъ "всегда съ любовью и тщательностью человѣка, преданнаго душою своему предмету".

Въ своей извѣстной повѣсти "Адамъ Адамычъ" Михайловъ подробно описываетъ "чему и какъ училъ" своихъ воспитанниковъ этотъ гувернеръ. "Главнымъ предметомъ преподаванія былъ, разумѣется, нѣмецкій языкъ, Muttersprache Адама Адамыча, второстепенными предметами -- каллиграфія, которую Адамъ Адамычъ воздѣлывалъ съ искреннею любовью, и географія, обогащенная немалымъ количествомъ замѣчаній самого преподавателя, замѣчаній, почерпнутыхъ имъ изъ многолѣтняго опыта и странствованій по многимъ городамъ, какъ русскимъ, тамъ и инымъ... Въ ученіи дѣтьми наизусть вокабулъ Адамъ Адамычъ слѣдовалъ самому строгому систематическому порядку, а именно: сначала заучивали питомцы его названія добродѣтелей и пороковъ, и вообще отвлеченныя понятія по предметамъ религіи и философіи, потомъ ученикъ отъ понятій высшихъ переходилъ къ природѣ, заучивалъ названія звѣрей, птицъ, рыбъ и травъ. Наконецъ входилъ онъ въ бытъ человѣка, знакомился съ номенклатурой его домашнихъ и общественныхъ нуждъ; потомъ переходилъ къ самому организму человѣка, узнавалъ имена составныхъ его частей и самыя болѣзни и немощи бреннаго человѣческаго тѣла". Кромѣ того нѣмецъ-гувернеръ задавалъ своимъ питомцамъ переводы русскихъ писателей-классиковъ на нѣмецкій языкъ, а корифеевъ нѣмецкой литературы -- на русскій. Въ этомъ дѣлѣ Михаилъ Ларіоновичъ особенно преуспѣвалъ.

Годамъ къ шестнадцати онъ, выйдя изъ гимназіи, окончательно рѣшилъ испробовать свои силы въ литературѣ и съ этой цѣлью уѣхалъ въ Петербургъ, намѣреваясь вмѣстѣ съ тѣмъ поступить въ университетъ. Пріѣхалъ онъ съ очень небольшими средствами, и менѣе чѣмъ черезъ годъ ему волей-неволей пришлось добывать ихъ перомъ. Литературное крещеніе получилъ онъ отъ стараго писателя-эстетика Нестора Васильевича Кукольника, въ то время основателя и редактора "Иллюстраціи". Здѣсь, въ 1845 году, и появились впервые два стихотворенія Михайлова: "Сосна и пальма", переводъ изъ Гейне, и "Ее онъ безмолвно, но страстно любилъ", несомнѣнно навѣянныя поэзіей того же генія "молодой Германіи". Вотъ это первое стихотвореніе, которое, лѣтъ черезъ десять, Михайловъ передѣлалъ совершенно:

На сѣверѣ дальнемъ растетъ одиноко