Чтобы покончить съ внѣшнимъ обликомъ Михайлова и болѣе не возвращаться къ его наружности, приведемъ кстати еще два свидѣтельства: одно его очень близкихъ друзей -- Людмилы Петровны Шелгуновой и мужа ея, извѣстнаго публициста Николая Васильевича Шелгунова, а другое -- жены издателя "Современника" Ив. Ив. Панаева, Авдотьи Яковлевны Панаевой (дочери артиста Брянскаго), во второмъ бракѣ Головачевой. Л. П. Шелгунова очень кратко повѣствуетъ о внѣшнемъ видѣ Михаила Ларіоновича. "Это былъ,-- говоритъ она:-- небольшого роста господинъ, страшно худой, блѣдный и замѣчательно некрасивый, но элегантный"... Безобразіемъ Михайлова особенно возмущался одинъ его большой другъ, который потомъ съ Михайловымъ сошелся "и,-- разсказываетъ въ заключеніе Людмила Петровна:-- пересталъ его находить безобразнымъ, какъ и мы всѣ, такъ какъ остроумнѣе, привлекательнѣе и интереснѣе Михайлова ничего быть не могло". Михайловъ, по описанію Шелгунова, былъ невеликъ ростомъ, но тонокъ и строенъ. "Онъ держался нѣсколько прямо, какъ всѣ люди небольшого роста. Въ его изящной фигурѣ было что-то такое, что сообщало всѣмъ его манерамъ и движеніямъ стройность, грацію и какую-то опрятность. Это природное изящество сообщалось Михайловымъ всему, что онъ носилъ. Галстукъ, самый обыкновенный на другихъ, на Михайловѣ смотрѣлъ совсѣмъ иначе, и это зависѣло отъ того, что Михайловъ своими тонкими "умными" пальцами умѣлъ завязать его съ женскою аккуратностью и изяществомъ. Самый обыкновенный сюртукъ, сшитый самымъ обыкновеннымъ портнымъ, принималъ на Михайловѣ стройный, опрятный видъ, точно съ иголочки (въ лучшія времена Михайловъ шилъ платье у французовъ). Это происходило просто отъ чистоплотности и физической порядочности. Михайловъ не былъ красивъ, маленькіе, узкіе, вкось, какъ у киргиза, разрѣзанные глаза и блѣдно-смуглый цвѣтъ лица имѣли что-то восточно-степное, оренбургское; а приподнятыя и загнутыя дугой брови придавали его лицу своеобразную оригинальность. Но именно эта-то оригинальность и гармонировала со всею его фигурой; казалось, что фигура его была бы совсѣмъ другою, если бы у него было другое лицо. Ему нужно было дѣлать усиліе бровями, чтобы открыть глаза; отъ этого и вся фигура его получала какой-то приподнятый видъ, точно усиліе бровей приподнять вѣки приподнимало и всего его самого. И это-то некрасивое лицо свѣтилось внутренней красотой, лучило успокаивающей кротостью и мягкостью, чѣмъ-то такимъ симпатичнымъ и женственно-привлекающимъ, что Михайлова нельзя было не любить..."
Какой теплотой и нѣжностью вѣетъ отъ этихъ простыхъ, трогательныхъ строкъ Шелгунова, всегда съ любовью и тоской вспоминавшаго о своемъ злополучномъ, безвременно угасшемъ другѣ, къ которому такъ идутъ слова другого, еще ранѣе умершаго поэта, Полежаева:
Не расцвѣлъ -- и отцвѣлъ
Въ утрѣ пасмурныхъ дней,--
Что любилъ, въ томъ нашелъ
Гибель жизни своей...
Зато у Панаевой-Головачевой не нашлось для Михайлова ни одного теплаго слова... "Въ пятидесятыхъ годахъ,-- пишетъ въ своихъ воспоминаніяхъ озлобленная почти на всѣхъ старушка:-- въ кружокъ литераторовъ "Современника" вошелъ М. Л. Михайловъ. Наруяіность его была очень оригинальна: маленькій, худенькій, съ остренькими чертами лица и съ замѣчательно черными и густыми бровями. Вѣки глазъ у него были полузакрыты и лишены способности подниматься, вслѣдствіе чего глазъ почти не было видно, и Михайловъ носилъ большія. очки; губы у него были до того яркаго цвѣта, что издали бросались въ глаза... Михайловъ сшилъ себѣ лѣтній сѣрый костюмъ, и Тургеневъ увѣрялъ, что въ сумерки онъ (т.-е. Михайловъ) можетъ испугать, такъ онъ похожъ на летучую мышь... Михайловъ былъ очень веселаго и живого характера, и на него смотрѣли, какъ на человѣка, который ни о чемъ другомъ не думалъ, какъ о побѣдахъ надъ женщинами". Это все, что могла удержать въ памяти романистка (Панаева извѣстна въ литературѣ подъ псевдонимомъ Н. Станицкаго),-- вѣроятно, видавшая Михаила Ларіоновича изо дня въ день, то у мужа своего, то въ редакціи "Современника", гдѣ она, по ея словамъ, находилась постоянно, и гдѣ Михайловъ былъ своимъ человѣкомъ, окруженный друзьями...
Въ "Литературной Газетѣ" Михайловъ-студентъ работалъ до самаго ея прекращенія, т.-е. до 1849 года и съ перваго года сотрудничества въ ней сталъ замѣтенъ, благодаря и талантливости своей а, быть-можетъ, и благодаря тому, что В. Р. Зотовъ указалъ на него читателямъ. Въ одномъ изъ нумеровъ "Литературной Газеты" рядъ стихотвореній Михайлова сопровождался слѣдующей замѣткой отъ редакціи: "Читатели наши, вѣроятно, обратили вниманіе на весьма замѣчательныя стихотворенія, подъ которыми встрѣчается эта фамилія (т.-е. Михайлова). Не зная лично поэта, мы считаемъ долгомъ благодарить его за насъ и за многихъ изъ нашихъ читателей за доставленіе его прекрасныхъ стихотвореній". Такимъ образомъ начало дѣятельности Михаила Ларіоновича сопровождалось нѣкоторымъ успѣхомъ.
Однако отецъ далеко не сочувствовалъ влеченіямъ сына; пересталъ его поддерживать, въ особенности, когда онъ оставилъ университетъ, и дѣло дошло до разрыва. Михайловъ рѣшилъ покинуть Петербургъ и поступить на службу въ провинціи. Съ этой цѣлью онъ переѣхалъ въ Нижній-Новгородъ, и, какъ значится въ его аттестатѣ, 18 февраля 1848 года былъ зачисленъ въ мѣстное соляное управленіе писцомъ 1-го разряда. Черезъ два года произведенъ въ коллежскіе регистраторы; исправлялъ должность столоначальника и, прослуживъ около четырехъ лѣтъ, былъ 26 іюля 1852 г. уволенъ, по прошенію, въ отставку съ чиномъ губернскаго секретаря. Во время службы Михайловъ сотрудничалъ въ "Нижегородскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ", гдѣ писалъ рецензіи о театрѣ и мелкія замѣтки, а стихотворенія и этнографическіе очерки посылалъ въ "Москвитянинъ" Погодина. Здѣсь въ 1851 г. появилась, въ сентябрьской книжкѣ, повѣсть Михаила Ларіоновича "Адамъ Адамычъ" -- исторія его гувернера-нѣмца, простая и трогательная по своей правдивости и жизненности; въ ней нѣтъ ничего выдуманнаго, бьющаго на эффектъ; это вырванная изъ жизни страница, живая лѣтопись бытія бѣднаго, скромнаго учителя-идеалиста, педагога рѣдкаго, съ нѣжнымъ и болѣющимъ сердцемъ, жаждавшимъ любви, и кончившаго трагически это скорбное бытіе. Повѣсть написана съ добродушнымъ юморомъ, но въ ней отчетливо слышится очень грустная нотка, волнующая мягкія сердца.
"Адамъ Адамычъ" былъ замѣченъ критикой и положилъ начало извѣстности Михайлова, а вмѣстѣ съ тѣмъ разсѣялъ въ немъ всякія колебанія относительно вопроса о дальнѣйшей его дѣятельности. "Михайловъ,-- говоритъ Шелгуновъ:-- писалъ много, даже большіе романы, но лучше "Адама Адамыча", въ которомъ онъ далъ художественный портретъ своего добродушнаго гувернера-нѣмца, онъ не написалъ ничего. Въ этой повѣсти какъ бы вылилось все, что накопилось въ душѣ Михайлова за время его счастливаго и спокойнаго дѣтства, когда онъ былъ окруженъ лаской и любовью; собственно, это не художественный образъ нѣмца-гувернера, привязаннаго всѣми силами души къ своему маленькому воспитаннику, а выраженіе той свѣжести, искренности, гуманности и любви, которыми былъ полонъ самъ Михайловъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ "Адамъ Адамычъ" былъ тѣмъ роковымъ первымъ опытомъ, который навсегда рѣшилъ судьбу Михайлова. Извѣстно, что человѣкъ, написавшій хотя полъ-листа съ несомнѣннымъ успѣхомъ, становится писателемъ. То же случилось и съ Михайловымъ. Одобренія и похвалы только подняли то, что уже таилось на днѣ его души и ждало лишь толчка".