"Адамъ Адамычъ", встрѣтившій сочувственные отзывы въ печати, именно и былъ причиною того, что Михайловъ подалъ въ отставку и безповоротно рѣшилъ отдаться всецѣло литературѣ. А для этого надо было перебраться въ Петербургъ,-- "въ тотъ заманчивый, магнитный Петербургъ, который всегда тянулъ къ себѣ всѣхъ даровитыхъ людей увлекательными мечтами о широкой дѣятельности, извѣстности и славѣ". На деньги, полученныя отъ "Москвитянина" за свою повѣсть, Михайловъ и пріѣхалъ въ столицу, гдѣ у него были уже старыя знакомства и явились новыя въ литературномъ мірѣ, и не только знакомства, но и друзья. Михайлова оцѣнили и полюбили всѣ, съ кѣмъ ему приходилось сталкиваться, кто узнавалъ его болѣе или менѣе ближе, его богато-одаренную, полную незлобивости натуру, его рѣдкое, отзывчивое сердце. Михайловъ очень сблизился съ Меемъ, Полонскимъ, Щербиной, Гербелемъ и въ особенности съ Шелгуновымъ. Съ Полонскимъ, въ срединѣ пятидесятыхъ годовъ, Михайловъ даже одно время жилъ вмѣстѣ, и между ними была рѣдкая дружба, особенно нѣжная со стороны Полонскаго: онъ читалъ Михайлову всѣ свои стихотворенія,-- такъ же, какъ Аполлонъ Майковъ,-- совѣтовался съ нимъ, тосковалъ, когда имъ приходилось разставаться. "Перечитывая письма Полонскаго,-- вспоминаетъ Л. П. Шелгунова:-- постоянно натыкаешься на такіе вопросы: "Ну, что Михайловъ?.. Пріѣхалъ ли наконецъ?" Такъ писалъ Яковъ Петровичъ изъ Берлина въ іюлѣ 1857 г., и въ одномъ и томъ же письмѣ такой вопросъ повторяется три раза. "Ну, что бы пріѣхать ему раньше: и повидались бы, и расцѣловались бы, и наговорили бы другъ другу съ три короба всякой всячины. Досадно, что не видалъ его, очень досадно! Ради Бога, попросите его написать мнѣ въ Баденъ-Баденъ". Сдружился Михаилъ Ларіоновичъ и съ Шелгуновымъ, сойдясь тѣснѣе къ концу крымской войны, и жилъ съ нимъ на одной квартирѣ, вмѣстѣ съ его женой ѣздилъ за границу.
Неразрывная дружба связывала Михайлова съ Шелгуновыми, ихъ семья была для него родной семьей. Говоря, что Михаила Ларіоновича невозможно было не любить, и что всѣ его любили, Шелгуновъ даетъ прелестную характеристику его, какъ человѣка и отчасти какъ литератора. По его словамъ, "въ незлобивой натурѣ Михайлова было слишкомъ много нервности чисто-женской, его было легко огорчить и вызвать на глазахъ слезы. Но огорченія его обыкновенно быстро смѣнялись веселымъ настроеніемъ, и вообще Михайловъ, какъ всѣ люди живого темперамента, отличался порядочной долей легкомыслія. Я говорю это,-- продолжаетъ Шелгуновъ:-- не въ смыслѣ порицанія, потому что легкомысліе не есть недостатокъ; оно -- красивая принадлежность извѣстныхъ натуръ, дѣлающая ихъ болѣе привлекательными. Часто легкомысленные бываютъ пустыми и глупыми людьми, но не было также ни одного геніальнаго и даровитаго человѣка, который бы не былъ легкомысленъ. Только скучные не легкомысленны. Легкомысліе состоитъ изъ чувства вѣры и надежды, двухъ лучшихъ человѣческихъ чувствъ, этихъ нашихъ ангеловъ-хранителей, помогающихъ такъ легко переносить тяжелыя случайности и удары жизни. Песталоцци говорить, что только легкомысліе спасало его въ несчастій. Вотъ этимъ-то легкомысліемъ, составляющимъ основу мужества, создающимъ быстрые переходы настроеній и сообщающимъ душѣ свѣтлый, праздничный характеръ, былъ богатъ Михайловъ. Съ посторонними Михайловъ держалъ себя съ привѣтливостью, недопускавшей особенной близости, и съ авторитетомъ, что происходило частью отъ сильно развитаго въ немъ чувства литературнаго достоинства и частью оттого, что въ немъ, какъ во всѣхъ художественныхъ натурахъ, было сильно чувство формы. Свое литературное достоинство Михайловъ несъ высоко и тщательно оберегалъ. Михайловъ развился на тѣхъ старыхъ литературныхъ преданіяхъ, когда талантъ считался даромъ неба, а писатель -- носителемъ искры Божіей. Это чувство извѣстной исключительности не только поднимало человѣка въ его собственныхъ глазахъ, по и возлагало на него моральное обязательство охранять свое достоинство, создавало чувство литературной чести, литературнаго благородства, литературной независимости. Писатель съ настоящимъ живымъ, дѣятельнымъ чувствомъ свободы не продавалъ своей независимости за чечевичную похлебку. Такимъ именно писателемъ и былъ Михайловъ, а его внѣшній, нѣсколько вызывающій и импонирующій видъ служилъ только показателемъ той внутренней цѣны, которою онъ себя цѣнилъ".
Переѣхавъ въ Петербургъ, добывать средства исключительно литературнымъ трудомъ, Михайловъ работалъ неутомимо, что называется, не покладая рукъ -- и особенной нужды не терпѣлъ. Въ журнальномъ мірѣ ему всѣ двери были открыты, почти всюду онъ былъ желаннымъ гостемъ. Въ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ" редакціи Амилія Николаевича Очкина, онъ въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ велъ очень талантливо "Петербургскую лѣтопись" -- фельетонъ общественной жизни, писалъ анонимно рецензіи о новыхъ книгахъ, печаталъ разсказы ("Сынокъ и маменька", "Исторія одной скрипки"). Очень дѣятельно сотрудничалъ онъ четыре года подъ рядъ въ "Отечественныхъ Запискахъ" (1852--1855), гдѣ печатались его большіе романы: "Перелетныя птицы", эта актерская эпопея, въ которой множество интереснѣйшихъ бытовыхъ картинъ и сценъ, трагикомическихъ эпизодовъ, характерныхъ фигуръ закулиснаго царства, и "Марья Ивановна" -- богатая по содержанію и подробностямъ картина провинціальнаго прозябанія; разсказы "Поэтъ" и "Скромная доля" и повѣсть "Стрижовыя норы", гдѣ романистъ переноситъ читателя въ Оренбургскій край, въ окрестности Уфы, и знакомитъ съ бытомъ отставныхъ солдатъ и казаковъ, съ особенностями захолустной жизни этихъ далекихъ отъ центральной Россіи мѣстъ, и при этомъ выказываетъ огромную наблюдательность и превосходное знаніе, до мелочей, той своеобразной жизни, которую онъ видѣлъ на мѣстѣ еще въ золотые годы дѣтства и отрочества.
Въ "Отечественныхъ Запискахъ" помѣстилъ онъ также сцены изъ простонароднаго быта "Кумушки" и очерки деревенской жизни, подъ заманчивымъ заглавіемъ "Святки", встрѣченный единодушными похвалами въ печати. "Святки",-- писалъ В. Р. Зотовъ:-- одинъ изъ самыхъ граціозныхъ разсказовъ, которые намъ случалось читать на русскомъ языкѣ. Отъ него вѣетъ поэзіей тихой деревенской жизни, преданьями временъ и обычаевъ, изглаживающихся съ каждымъ годомъ". Содержаніе разсказа самое незатѣйливое, и онъ ведется отъ лица десятилѣтняго мальчика, проводящаго Святки у старой бабушки, окруженной воспитанницами, которыя развлекаются во-всю: гадаютъ, слушаютъ пѣсни, сказки, пугаютъ мальчика пресловутой букой. Мирно и хорошо текутъ дни въ старомъ деревенскомъ домѣ. И вдругъ мирная жизнь прервана: къ бабушкѣ пріѣзжаетъ ея воспитанникъ Сашенька, малый незатѣйливый; онъ довольно скоро присватывается къ одной изъ бабушкиныхъ воспитанницъ -- и этимъ дѣло кончается. Свадьба сладилась безъ особенной любви, но и безъ печали, и всѣмъ весело, и въ старой усадьбѣ шумно". Все это разсказано необыкновенно просто, безъ претензій, но красиво, съ множествомъ интересныхъ колоритныхъ подробностей, прелестныхъ поэтическихъ описаній, между прочимъ, не лишенныхъ и интереса этнографическаго, по отношенію къ Святкамъ. Героиня разсказа, Оленька -- фигура крупная (грандіозная, но выраженію одного критика), жизненная, типичная. И если авторъ не ставилъ своей задачей тщательнѣе поработать надъ ея психологіей, то тѣмъ не менѣе душевныя побужденія дѣвушки вполнѣ ясны и понятны для читателя.
Совершенно такъ же понятна немудреная психологія Анны Степановны Ковровской въ разсказѣ "Поэтъ". Одинокую невеселую жизнь въ сообществѣ своихъ служанокъ и лакея Никандра вела она, эта "дѣвица мужественныхъ размѣровъ, почтеннаго возраста и нѣжнаго сердца", писавшая стихи, но тщетно ожидавшая появленія ихъ въ печати. Это огорчало сентиментальную поэтессу, и тѣмъ не менѣе она говорила пріѣхавшему изъ Москвы Геннадію Матвѣевичу Суслову, тоже поэту: "Я пишу не для свѣта; стихи -- мое единственное утѣшеніе въ постоянномъ одиночествѣ". И поэтъ (а быть-можетъ, онъ и вовсе не писалъ стиховъ) понялъ одинокую душу, въ особенности, когда отъ номерного гостиницы, въ которой онъ остановился, узналъ, что у поэтессы Ковровской есть деньги. И поэтъ повелъ правильную атаку на сердце поэтессы, сдѣлалъ ей предложеніе, затѣмъ подъ ловко выдуманнымъ предлогомъ, занялъ у нея семь тысячъ -- и исчезъ изъ города. А "у дѣвицы Ковровской все въ домѣ вошло въ старую колею и поѣхало старымъ порядкомъ; только Никандръ началъ новую банку помады, да къ собранію стихотвореній Анны Степановны прибавилась новая пьеса въ элегическомъ родѣ, подъ заглавіемъ: "Тщета надеждъ". Какъ будто водевильная тема, эскизное письмо, краткость описанія, силуэтность портрета дѣвицы Ковровской.
И здѣсь, какъ въ "Святкахъ", Михайловъ не пытается глубже проникнуть въ душу бѣдной, увядшей поэтессы, а между тѣмъ душевная драма ея не оставляетъ въ читателѣ никакихъ сомнѣній, и ему прекрасно передается тотъ грустный оттѣнокъ, то меланхолическое настроеніе, какими обвѣянъ разсказъ. И это именно такъ, несмотря на стремленіе молодого тогда писателя вести повѣствованіе въ шутливомъ тонѣ. И въ этомъ маленькомъ разсказѣ, какъ во многихъ другихъ произведеніяхъ своихъ, Михайловъ ярко отразилъ себя, свое благородное легкомысліе, живость характера и затаенную въ глубинѣ души глубокую жалость къ убожеству, ко всѣмъ приниженнымъ и судьбою и людьми, нѣжное къ нимъ сочувствіе, очень часто замаскированное добродушнымъ юморомъ. Этотъ юморъ и въ "Поэтѣ" и въ цѣломъ рядѣ остальныхъ произведеній Михайлова, начиная отъ "Адама Адамыча" и кончая "Кухмистершей" или "Скромной долей",-- произведеній, относящихся къ первому періоду литературной дѣятельности его,-- удивительно сроденъ съ чеховскимъ, онъ также наталкиваетъ читателя на грустныя думы, на помыслы о сумеркахъ жизни. Не мало чеховскаго юмора въ очень крохотной вещицѣ Михайлова, "Онъ. Изъ дневника уѣздной барышни", помѣщенной въ "Москвитянинѣ" Погодина (1852) почти вслѣдъ за "Адамомъ Адамычемъ" и занимающей всего какихъ-нибудь семь страничекъ. Въ дневникѣ барышни, говоря словами Огарева, поставленными эпиграфомъ къ очерку,-- "языкъ любви первоначальной", но и много скрытой грусти, таящейся и съ самой наивности бѣдной барышни, дочери чиновника, напивающагося и запирающаго то дочь, то жену въ чуланъ.
Сотрудничая въ "Отечественныхъ Запискахч,", гдѣ, кромѣ перечисленныхъ вещей, Михайловъ помѣстилъ нѣсколько переводовъ изъ Шиллера и Оскара Редвица, писалъ отчеты о новыхъ книгахъ и замѣтки изъ жизни и литературы на западѣ,-- онъ работалъ, до окончательнаго перехода въ "Современникъ", въ "Пантеонѣ" ("Кухмистерша. Очеркъ изъ петербургскаго быта", разсказъ "Скрипачъ" и много замѣтокъ по иностранной литературѣ въ "Смѣси") и въ "Библіотекѣ для Чтенія". Здѣсь съ 1854 по 1858 годъ, кромѣ ряда стихотворныхъ переводовъ изъ Гёте, Шиллера, Гейне, Фелиціи Гименсъ, замѣтокъ по литературѣ XVIII вѣка, очень его интересовавшей, помѣщенныхъ подъ общимъ заглавіемъ "Старыя книги", и критическихъ этюдовъ, Михайловъ напечаталъ двѣ большія повѣсти -- "Нашъ домъ" и "Изгоевъ" и два разсказа -- "Ау!" и "Уленька". Въ "Современникѣ" того же періода, то-есть въ теченіе 1852-- 1866 гг. появились: повѣсть его "Крузкевница" и три разсказа: "Голубые глазки", "Африканъ" и "Деревня и городъ", посвященный Людмилѣ Петровнѣ Шелгуновой, и наконецъ нѣсколько стихотвореній, между прочимъ, переводы изъ Роберта Бёриса, исполненные мастерски.
Изъ беллетристическихъ произведеній Михайлова, только-что здѣсь перечисленныхъ, особенно благопріятное впечатлѣніе произвела повѣсть "Кружевница", посвященная H. В. Гербелю, большому пріятелю Михаила Ларіоновича. Въ губернскомъ городѣ, лежащемъ по московской дорогѣ, въ одномъ изъ самыхъ старыхъ, самыхъ непригожихъ домишекъ его, у старушки-мѣщанки Ивановны, жила хорошенькая дѣвушка, кружевница Саша. Она была сиротой, оставшейся безъ всякаго призора послѣ смерти матери, на рукахъ и на попеченіи этой самой Ивановны, не то пріятельницы, не то родственницы умершей. Ивановна любила сироту, какъ родную, и Саша, благодаря ей, сдѣлалась отличной мастерицей, "чуть ли не лучшею во всемъ городѣ". Ей было уже семнадцать лѣтъ. "И что за пригожая дѣвушка была эта Саша! Длинная и густая темно-русая коса; нѣжное бѣлое личико, словно свѣжее яблоко; каріе глазки, такіе бойкіе; круглыя плечи... А стройна какъ! Походка какая!" Ивановна прочила ее въ жены своему сыну, служившему унтеромъ въ какомъ-то полку. Саша расцвѣтала не по днямъ, а по часамъ, и въ эту пору пышнаго ея расцвѣта -- пору опасную, Ивановна берегла Сашу пуще глаза. "Впрочемъ, Саша была не такая дѣвушка, чтобы за нею много смотрѣть: тихая, скромная, гулять не охотница; а какъ сядетъ за работу, такъ и не оторвешь отъ коклюшекъ". Однажды Саша относила кому-то кружева и встрѣтилась съ молодымъ и красивымъ заѣзжимъ бариномъ и влюбилась въ него. Заѣзжій баринъ поигралъ ею и скоро укатилъ, повѣнчавшись съ пріѣхавшей къ нему невѣстой... Вотъ и все. "Еще alte Geschickte, doch bleibt sie immer neu!" Михайловъ, уже безъ тѣни юмора, присущаго его таланту, но и безъ мелодраматическаго паѳоса, трогательно разсказалъ эту печальную исторію, старую, какъ свѣтъ, и вѣчно новую, какъ приходящая каждый годъ новая весна. Глубоко симпатичными представлены у него и хорошенькая Саша и ея названная мать Ивановна. Обѣ онѣ вышли какъ живыя, и читателю кажется, что онъ встрѣчалъ гдѣ-то и красивую кружевницу и добрую старушку-мѣщанку, настолько правдивы обѣ интересныя фигуры, написанныя безъ всякихъ прикрасъ, безъ сгущенія тоновъ. Манера разсказа много напоминаетъ тургеневскую манеру, чарующую простоту автора "Дворянскаго гнѣзда". Въ духѣ "Кружевницы" и разсказъ "Уленька", заключающій въ себѣ много чисто-автобіографическихъ чертъ и живьемъ взятый изъ дѣйствительности. Въ повѣсти "Нашъ домъ" Михайловъ даетъ цѣлую галлерею разнообразныхъ типовъ, описывая жильцовъ большого дома. Управляетъ имъ, пріѣхавшій въ Петербургъ искать службы, крестникъ владѣлицы этого дома, г-жи Круглополевой, Аркадій Петровичъ, отъ лица котораго и ведется разсказъ. Трое музыкантовъ-чеховъ, Вондрачекъ, Вадичъ и Вацлавъ, "славные малые, добрые, простодушные, но не очень обстоятельные въ своемъ житьѣ-бытьѣ", безалаберные, какъ большинство артистовъ, "мѣщанская жёнка Марья Емельянова", очень недурная собой, но нестерпимая жеманница, ни одного словечка не говорившая въ простотѣ, удваивавшая большую часть согласныхъ, доподлинно знавшая все, что дѣлается въ каждой квартирѣ, необыкновенный чудакъ Березовъ, который "извелся совсѣмъ со своимъ лѣченіемъ", а лѣчится потому, что всѣ, но его мнѣнію, окружающіе его нездоровы, наконецъ сама Евпраксія Петровна Круглоподева, сухая, вздорная, непривѣтливая, алчная, скаредная, съ антипатичною на рѣдкость наружностью и мутными какого-то болотнаго цвѣта глазами старушка,-- это все лица, писанныя сочными, широкими мазками, ярко, выпукло, прямо съ натуры. Правдиво до изображенія мелочей, во вкусѣ Диккенса, представленъ и бытъ прозябающихъ обывателей "нашего дома". Въ этой нравоописательной повѣсти почти нѣтъ фабулы, и тѣмъ не менѣе повѣсть интересна. Любопытно заключеніе ея: "если по поводу этой длинной и, можетъ-быть, скучной исторіи,-- говоритъ авторъ: -- читателю придетъ въ голову старая, но, къ сожалѣнію, очень часто забываемая мысль, что человѣкъ и въ самой тѣсной сферѣ и въ самомъ скромномъ общественномъ положеніи можетъ служить на пользу своихъ ближнихъ, то лучшаго вознагражденія мнѣ и не надо". Про большую часть своихъ повѣстей и разсказовъ Михайловъ имѣлъ полное право сказать, что это -- быль, а не выдумка. Живя въ провинціи, онъ видѣлъ не мало, онъ зорко присматривался къ сѣрой будничной жизни провинціальныхъ захолустныхъ мѣстъ и, рано научившись владѣть перомъ, безъ труда переносилъ видѣнное или слышанное въ свои безыскусственныя произведенія, лишенныя притянутой тенденціи, не претендующія на мораль и замѣчательно правдивыя, согрѣтыя теплымъ чувствомъ, глубоко гуманнымъ отношеніемъ къ своимъ героямъ.
На Милліонной улицѣ въ Петербургѣ, въ собственномъ домѣ, занимая роскошную квартиру съ великолѣпной помпейской залой, зимнимъ садомъ и готовой сценой, жилъ придворный архитекторъ Штакеншнейдеръ. Жена его, Марья Ѳедоровна, собирала въ своемъ салонѣ всѣхъ болѣе или менѣе замѣчательныхъ людей: писателей, музыкантовъ, артистовъ. У нея бывали Майковъ, Полонскій, Бенедиктовъ, Мей, Щербина, Кроль, Тургеневъ, Григоровичъ, Дружининъ и другіе. Яковъ Петровичъ Полонскій былъ самымъ близкимъ человѣкомъ въ домѣ Штакеншнейдеровъ; онъ ввелъ къ нимъ и своего друга Михайлова, и Михаилъ Ларіоновичъ, веселый, находчивый, остроумный, быстро пріобрѣлъ симпатіи хозяевъ. Здѣсь-то онъ и познакомился съ Антономъ Григорьевичемъ Рубинштейномъ, для котораго, въ 1853 г., написалъ либретто къ его комической оперѣ "Ѳомушка-дурачокъ". Писатели были самыми желанными гостями у Штакеншнейдеровъ. Тогда, впрочемъ, писателей цѣнили всюду, и въ высшемъ свѣтѣ они были въ большой модѣ. Вспоминая эту пору, граничащую съ шестидесятыми годами, Шелгуновъ очень мѣтко характеризуетъ ее по отношенію къ русскому писателю. "Тогда,-- говоритъ онъ:-- и время было такое, что на пиру русской природы первое мѣсто принадлежало литератору. Никогда, ни раньше ни послѣ, писатель не занималъ у насъ въ Россіи такого почетнаго мѣста. Когда на литературныхъ чтеніяхъ (они начались тогда впервые) являлся на эстрадѣ писатель, пользующійся симпатіями публики, стонъ стоялъ отъ криковъ восторга, аплодисментовъ и стучанья стульями и каблуками. Это былъ не энтузіазмъ, а какое-то бѣснованье, но совершенно вѣрно выражавшее то воодушевленіе, которое вызывалъ писатель въ публикѣ. И дѣйствительно, между тѣмъ временемъ, когда можно было разсказывать (и всѣ вѣрили), что Пушкина высѣкли за какое-то стихотвореніе, и шестидесятыми годами легла уже цѣлая пропасть; теперь писатель сталъ сразу на какую-то исключительную высоту..."
При такомъ отношеніи къ писателямъ, не было нисколько удивительно, что тогда они были призваны къ участію въ работахъ правительства. По отзыву свидѣтеля того времени, Шелгунова, "когда весь успѣхъ реформъ зависѣлъ отъ общественнаго развитія, нельзя было не ставить высоко тѣхъ, кто творилъ это развитіе. Даже спеціальныя изданія того времени расширили свои программы и сдѣлали это "не изъ моды", а потому, что нельзя было иначе. Послѣ парижскаго мира, когда прогрессивныя стремленія охватили офиціальную Россію и проникли въ правительственныя и высшія сферы, правительственные о рганы взяли на себя тоже воспитательную роль и стали печатать не только беллетристику и этнографію, но даже ввели отдѣлы критики и политики. Къ такимъ офиціальнымъ изданіямъ, перешагнувшимъ черезъ свою спеціальность, принадлежали "Военный Сборникъ" и "Морской Сборникъ". Въ "Военномъ Сборникѣ" офиціальнымъ членомъ редакціи состоялъ Чернышевскій, а въ "Морскомъ Сборникѣ", "уже и совсѣмъ выскочившемъ изъ своей программы", участвовала цѣлая плеяда настоящихъ художниковъ слова, въ томъ числѣ и Михаилъ Михайловъ. Дѣло въ томъ, что съ цѣлью расширенія общеобразовательнаго кругозора нашихъ моряковъ, а заодно и распространенія въ русскомъ обществѣ свѣдѣній объ отдаленныхъ путешествіяхъ, въ которыя отправлялись наши суда, морское министерство предложило извѣстнымъ писателямъ Гончарову и Григоровичу воспользоваться прекраснымъ случаемъ: первому отправиться на фрегатѣ "Паллада", идущемъ къ берегамъ Японіи, а второму на кораблѣ "Ретвизанъ", направлявшемся въ Средиземное море. Затѣмъ для собиранія точныхъ, обстоятельныхъ свѣдѣній о тѣхъ мѣстностяхъ Россіи, населеніе которыхъ занимается мореходствомъ и рыбными промыслами, судоходствомъ по рѣкамъ и озерамъ, и для доставленія "Морскому Сборнику " интересныхъ статей объ этой части родного края, морскимъ министерствомъ, на самыхъ выгодныхъ условіяхъ для авторовъ, были командированы въ 1856 году слѣдующіе литераторы: А. Н. Островскій -- на верховья рѣки Волги, Г. П. Данилевскій -- въ южную Россію, А. А. Потѣхинъ -- на среднюю Волгу отъ Нижняго-Новгорода, H. Н. Филипповъ -- на Донъ и Азовское море, А. Ф. Писемскій -- на Волгу, въ Астрахань, на побережье Каспійскаго моря, С. В. Максимовъ (по указанію Михайлова), черезъ Ив. Ив. Панаева,-- на крайній сѣверъ Россіи, на Бѣлое море и его побережья, на сѣверныя рѣки и М. Л. Михайловъ -- на рѣку Уралъ и въ Оренбургскій край, въ родныя ему мѣста. Въ командировку Михайловъ отправился въ концѣ 1856 года. Какъ настоящій писатель, онъ жилъ исключительно литературнымъ трудомъ; зарабатывалъ достаточно, "а денегъ у него все-таки не было". Литературные друзья въ шутку называли его "безденежнымъ литераторомъ", и это его почему-то задѣвало. Безденежье, необходимость непрерывнаго заработка принудили его принять и предложеніе морского министерства, что его очень тяготило, какъ ранѣе тяготила зависимость отъ отца, отъ которой онъ и поспѣшилъ отдѣлаться въ самые молодые годы.