Въ стихахъ твоихъ, ручьемъ по камешкамъ журчащимъ,
Ужъ льется между строкъ поэзіи струя.
Поѣздка на Уралъ нисколько не помѣшала Михайлову продолжать чисто-литературныя занятія. Въ "Русскомъ Вѣстникѣ" (1856--1857) онъ напечаталъ цѣлую серію переводовъ изъ Гейне, между прочимъ, "Путешествіе на Гарцъ", критико-біографическій очеркъ о поэтѣ и разсказъ "Напраслина". Въ то же время онъ приготовлялъ къ изданію книжку своихъ переводовъ изъ Гейне. Вернувшись съ Урала, Михайловъ осенью 1857 г. "захворалъ тифомъ съ какимъ-то страшнымъ осложненіемъ", проболѣлъ очень продолжительное время и долго боролся со смертью; это случилось въ Лисинѣ, гдѣ Шелгуновъ, въ мѣстномъ учебномъ лѣсничествѣ, получилъ мѣсто, и куда Михайловъ пріѣхалъ погостить. Дружескій, хорошій уходъ значительно помогъ его выздоровленію. Изъ Лисина Шелгуновы переѣхали къ зимѣ въ столицу, и Михайловъ поселился у нихъ въ домѣ, и съ тѣхъ поръ почти не разлучался до самой ссылки, вмѣстѣ и за границу ѣздилъ. Весною 1858 года вышли "Пѣсни Гейне въ переводѣ М. Л. Михайлова". Въ настоящее время эта маленькая въ 16 д. листа книжка представляетъ большую библіографическую рѣдкость. Она была встрѣчена единодушными похвалами. И немудрено: Михайловъ явился у насъ первымъ истолкователемъ Гейне. Онъ понималъ этого изящнаго лирика, пѣвца любви и природы, "прихотливаго и вѣтренаго поэта, кидавшагося изъ крайности въ крайность, не останавливавшагося ни на одной". Все, что составляетъ обаятельную силу поэзіи Гейне, при всей внѣшней простотѣ ея, заключавшей въ себѣ огромное умѣнье схватывать самыя неуловимыя движенія сердца, подмѣчать самыя тонкія черты и отношенія въ природѣ,-- Михайловъ передавалъ мастерски. Ни одинъ изъ нашихъ переводчиковъ Гейне не достигалъ такой вѣрной передачи духа, внѣшней и внутренней красоты, извѣстнаго настроенія, манеры, колорита пѣсенъ нѣмецкаго поэта. Переводы Михайлова удивительно вѣрно передаютъ подлинникъ и не отступаютъ отъ него ни въ отношеніи поэтической формы, ни въ отношеніи строя мысли со всѣми ея оттѣнками, ни въ отношеніи образности, оборотовъ рѣчи, характера стиха. Какъ за Курочкинымъ остается непоколебленной слава образцоваго переводчика Беранже, пересоздателя его пѣсенъ, такъ и Михайловъ донынѣ считается несравненнымъ, едва ли имѣвшимъ и имѣющимъ соперниковъ въ нашей литературѣ, переводчикомъ Гейне.
Михайловъ не переводилъ строка въ строку, рабски не копировалъ въ своихъ художественныхъ переводахъ подлинника. "Нельзя сказать,-- писалъ критикъ "Современника" о переводахъ Михайлова изъ Гейне:-- чтобы они отличались буквальной вѣрностью подлиннику, но нельзя въ нихъ не замѣтить поэтическаго чувства, возбуждающаго въ читателѣ именно то настроеніе, какое сообщается и подлинникомъ. Чувствовать, а не только понимать мысль Гейне, переводя его, необходимо, можетъ-быть, болѣе, нежели при переводѣ всякаго другого поэта. Мысль является у него чувствомъ, а чувство переходитъ въ думу такъ неуловимо, что посредствомъ холоднаго анализа нѣтъ возможности передать это соединеніе. Необходимо самому увлечься впечатлѣніемъ стихотворенія Гейне, самому прочувствовать его, и тогда только можно хорошо его передать. Намъ кажется, что у г. Михайлова есть именно эта способность чувствовать поэзію Гейне, и потому онъ до сихъ поръ лучше всѣхъ другихъ передавалъ силу впечатлѣнія, оставляемаго въ читателѣ стихами Гейне... На его переводахъ виденъ отпечатокъ поэзіи Гейне. Г. Михайловъ не передѣлываетъ Гейне, не подбавляетъ своихъ чувствъ и понятій къ его чувствамъ и понятіямъ, а потому для человѣка, читавшаго съ любовью Гейне, переводы г. Михайлова такъ живо напоминаютъ подлинникъ. Но и не читавшій Гейне изъ книжки г. Михайлова получитъ объ этомъ поэтѣ полное и вѣрное понятіе. Еще болѣе можетъ способствовать этому предисловіе, написанное г. Михайловымъ". Легко убѣдиться въ справедливости этого отзыва, если сравнить переводы Михайлова изъ "Лирической интермедіи", или такихъ пьесъ, какъ "Зловѣщій грезился мнѣ сонъ", "Прологъ", "Съ толпой безумною не стану", "Брось свои иносказанья", "Афротенбургъ", "Гренадеры", "Гонецъ" "Гастингское поле", "Король Ричардъ", "Стучивъ барабанъ" и проч. Большой знатокъ поэзіи Гейне покойный профессоръ А. фонъ-Видертъ очень цѣнилъ переводы Михайлова, который, по его мнѣнію, владѣетъ способностью воспроизводитъ именно ту сильную, острую, свѣтлую сторону поэта, которая внесла въ поэзію новый элементъ... До извѣстной степени онъ ознакомилъ русскую публику съ самой замѣчательной и оригинальной стороною Гейне. "Михайловъ,-- писалъ фонъ-Видертъ:-- вопреки собственному таланту (который высказывается не въ нѣжныхъ, а скорѣе въ рѣзкихъ и выразительныхъ аккордахъ), обратился особенно къ тѣмъ пѣснямъ, гдѣ Гейне еще подвластенъ своему горю, гдѣ его любовное горе, говоря языкомъ Гегеля, еще не сдѣлалось для него объектомъ, гдѣ Гейне не только не вооружаетъ противъ себя читателя, а, кажется, самъ нуждается въ сожалѣніи. Не ограничиваясь тѣми слезами, которыя поэтъ проливаетъ самъ, г. Михайловъ даже иногда старается придавать ему печальный, трогательный колоритъ противъ его собственнаго желанія".
И поэтическимъ чутьемъ и глубокимъ изученіемъ типичнаго, виднаго главаря литературной школы, которую именуютъ "юною Германіей", Михайловъ замѣчательно тонко чувствовалъ Гейне, его сложную психологію, и какъ человѣка извѣстной политической партіи и какъ лирическаго поэта, пѣвца любви и природы. "Произведенія Гейне,-- говорить Михайловъ въ своемъ очеркѣ, предшествующемъ книжкѣ пѣсенъ, имъ переведенныхъ:-- посвященныя современнымъ вопросамъ и интересамъ, особенно сильны тѣмъ поэтическимъ элементомъ, который повсюду чуется въ нихъ. Вліяніе его на литературу, какъ публициста, было далеко не такъ обширно, какъ вліяніе его поэзіи. Отголоски пѣсенъ Гейне слышатся вездѣ въ современной лирикѣ -- и у англійскихъ, и у американскихъ, и у французскихъ, и у русскихъ поэтовъ. Что касается поэтовъ Германіи, едва ли можно назвать хоть одного, который волей-неволей не носилъ бы на себѣ его вліянія". Такъ цѣнилъ онъ "барабанщика" литературнаго воинственнаго легіона. "Гейне былъ любимымъ поэтомъ Михайлова,-- говоритъ Шелгуновъ:-- конечно, потому, что у Михайлова былъ тотъ же душевный складъ, тѣ же переходы отъ серьезнаго настроенія къ внезапной ироніи или шуткѣ и тотъ же острый, тонкій умъ, умѣвшій схватывать оттѣнки мыслей и чувствъ. Михайловъ облюбовывалъ или вещи съ гражданскими мотивами, или такія, гдѣ глубокая мысль разрѣшалась внезапно злою ироніей... Это опредѣленіе Шелгунова примѣнимо ко всѣмъ стихотворнымъ переводамъ Михайлова. "Михайловъ считалъ себя беллетристомъ и, кажется, мало цѣнилъ себя, какъ переводчика и знатока иностранной литературы. А другого подобнаго знатока тогда не было. Михайловъ былъ ходячей библіографіей иностранной литературы, и не было въ англійской, нѣмецкой и французской литературѣ такого беллетриста или поэта, котораго бы онъ не зналъ. Какъ переводчикъ, Михайловъ, можно сказать, оставилъ вѣчное наслѣдіе".
Въ концѣ лѣта 1858 года Михайловъ уѣхалъ за границу, жилъ въ Парнасѣ, вмѣстѣ съ Шелгуновыми, затѣмъ цѣлый мѣсяцъ пробылъ въ Нормандіи, побывалъ въ Трувилѣ, Гаврѣ, Руанѣ и вернулся снова въ Парижъ, къ своимъ неизмѣннымъ друзьямъ, занимавшимъ помѣщеніе въ "Hôtel Molière". Здѣсь онъ коротко познакомился и даже сблизился со всей компаніей отеля, преимущественно женской, въ бесѣдахъ которой преобладалъ "женскій вопросъ". Его яркой и ревностной поборницей была писательница Женни д'Эрикуръ (D'Héricourt), непримиримый врагъ Прудона и Наполеона, которыхъ обитатели отеля ненавидѣли -- перваго за его нападки на женщинъ, второго -- за его coup d'état. Политическія убѣжденія благородной компаніи, мечтавшей о свободѣ и равенствѣ, распѣвавшей пѣсни политическаго содержанія, были республиканскія. Наэлектризованная своимъ настроеніемъ, она постоянно волновалась и постоянно ждала какой-то перемѣны. Нельзя сказать, чтобы атмосфера отеля не вліяла на нервнаго и впечатлительнаго Михайлова, и она-то и дала толчокъ его задушевнымъ мыслямъ по поводу женскаго вопроса, котораго онъ былъ восторженнымъ глашатаемъ. Въ "Hôtel Molière" Михайловъ былъ душою всего общества и, по отзыву Л. П. Шелгуновой, своей внѣшностью и характеромъ, живымъ и склоннымъ къ "мѣткимъ и юмористическимъ замѣчаніямъ, какъ разъ подходилъ къ парижской бульварной жизни".
Да, это былъ счастливый характеръ, въ которомъ серьезность, горячее отношеніе къ дѣлу уживались рядомъ съ веселостью, удальствомъ и безпечностью. Неукротимый борецъ за идею, горячій защитникъ правъ гражданина, женскаго равноправія, онъ въ то же время сыпалъ остротами, быстро подмѣчалъ смѣшныя стороны окружавшихъ его, предавался неудержимой веселости. Въ отелѣ Мольеръ всякое происшествіе онъ привѣтствовалъ какимъ-нибудь юмористическимъ стишкомъ. Когда, напримѣръ, хозяйка отеля m-me Maxime, при наступленіи холодовъ роздали всѣмъ своимъ жильцамъ пуховики, чтобы въ постели покрывать ноги, Михайловъ, на мотивъ извѣстнаго романса "Талисманъ", написалъ:
Гдѣ консьержа вѣчно плещетъ,
Моя грязные полы,
Гдѣ луна, печально блещетъ