Петра ободрилась.
Она ухватилась за подоконникъ; наконецъ у нея было подъ руками, за что она могла держаться и отдохнуть. Сердце у нея забилось до того, что она стала задыхаться; критическая минута наступила, лучше всего было покончить все однимъ разомъ.
Она рванулась впередъ и стала передъ окномъ.
Изъ комнаты послышался крикъ ужаса.
Сигнія, сидѣвшая до того въ сторонкѣ, вскочила съ мѣста и въ испугѣ подняла кверху руки, отталкивая страшное видѣніе; въ жестѣ ея изображался ужасъ; чрезъ секунду она очнулась и, отвернувшись, убѣжала.
Это неожиданное появленіе у окна... эта неслыханная смѣлость... эта фигура, освѣщенная луннымъ свѣтомъ, и горящее отъ волненія лицо... всего этого было слишкомъ достаточно, какъ въ минуту сообразила Петра, для того чтобы поразить Сигнію ужасомъ, внушить ей, быть можетъ, отвращеніе къ ней и сдѣлаться непріятнымъ воспоминаніемъ на всю жизнь!
Петра вскрикнула, упала въ обморокъ и покатилась со всей высоты внизъ. На крикъ Сигніи выбѣжали изъ дому, услышали тотчасъ же другой крикъ, но не нашли никого.
Но случайно деканъ, который смотрѣлъ въ то время въ окно, замѣтилъ Петру, лежавшую въ кустахъ. Имъ овладѣло сильное безпокойство; молодую дѣвушку подняли съ большимъ трудомъ; ее внесли въ комнату Сигніи, раздѣли и уложили въ постель; одни прыскали ей на лице и обтирали руки, сильно исцарапанныя, другіе разводили въ каминѣ огонь и придавали комнатѣ нужный комфортъ.
Спокойствіе, царившее въ комнатѣ, бѣлыя занавѣски у постели и оконъ, бѣлая обивка мебели и туалета, живо напоминали Петрѣ Сигнію.
Передъ нею выступали во всей ихъ чистотѣ ея спокойный, кроткій голосъ, мягкое, деликатное обращеніе со всѣми, сердечная доброта... И она добровольно лишала себя всего этого! Ей приходилось скоро покинуть эту комнату, этотъ дорогой ей домъ!