Сигнія, наоборотъ, производила умиротворящее вліяніе своей женственною граціей и кротостью. Движенія ея никогда не были порывисты; они свидѣтельствовали о спокойствіи духа.
Голосъ Петры имѣлъ всевозможные переливы, отъ низкихъ до высокихъ.
Голосъ же Сигніи, звуча особенною прелестью, не былъ однако подвижнымъ; одинъ деканъ, по ясновидѣнью нѣжнаго отца, схватывалъ его мельчайшія измѣненія.
Всѣ мысли и заботы Петры были обращены на одинъ предметъ; ее мало занимали другіе интересы и занятія.
Сигнія напротивъ принимала участіе во всемъ и въ каждомъ и посвящала себя то одному, то другому, не давая итого никому чувствовать.
Когда Одегардъ говорилъ съ Петрой о Сигніи, онъ зналъ заранѣе, что та отвѣтитъ ему цѣлымъ потокомъ горячихъ жалобъ; съ другой же стороны, Сигнія рѣдко распространялась на счетъ Петры.
Молодыя дѣвушки часто и свободно болтали между собою, но разговоръ ихъ теперь вертѣлся постоянно на отвлеченныхъ предметахъ.
Одегардъ былъ многимъ обязанъ Сигніи; благодаря только ей, онъ сдѣлался, какъ онъ выражался, "новымъ человѣкомъ".
Первое письмо Сигніи, которое онъ получилъ въ то время, когда душа его была глубоко поранена, произвело на него впечатлѣніе нѣжной руки, притронувшейся до больнаго мѣста.
Она самымъ сочувственнымъ образомъ описывала ему пріѣздъ къ нимъ Петры, непонятой и оскорбленной; кротко, но убѣдительно доказывала ему, что случай, приведшій Петру къ нимъ въ домъ, былъ ничто иное какъ предопредѣленіе божіе, и что ничто "не было порвано безвозвратно"; все это произвело на Одегарда впечатлѣніе отдаленнаго призыва, который слышится заблудившемуся въ лѣсу человѣку!