Черезъ нѣкоторое время онъ началъ останавливаться, чтобы перекинуться съ нею двумя, тремя словами; затѣмъ сталъ вступать съ нею въ разговоръ. Однажды, поболтавъ немного, онъ бросилъ въ передникъ Петры монетку въ одну спессію {Снессія -- около полутора рубля. Пер. }, послѣ чего убѣжалъ съ такимъ счастливымъ видомъ, какой трудно себѣ представить.
Петра сознавала, что разговаривая съ Педро, она ослушивалась приказанія матери, а также и Одегарда, принимая подарокъ. Она уже отчасти привыкла не подчиняться приказаніямъ матери, но теперь они пришли ей на умъ, вслѣдствіе соображенія, что не исполнивъ ихъ, она дошла до того, что позабыла о запрещеніи, сдѣланномъ ей и Одегардомъ.
Чтобы поскорѣе избавиться отъ этихъ денегъ, она зазвала съ собой въ кондитерскую первую, попавшуюся ей на пути, знакомую дѣвочку. Но при всемъ своемъ желаніи онѣ вдвоемъ никакъ не могли съѣсть печеній больше, какъ на четыре оры {4 еры -- около пятнадцати копѣекъ. Пер. }. Петра начала раскаиваться въ своемъ поступкѣ и сожалѣть, что не возвратила монету, вмѣсто того, чтобы ее тратить.
Оставшіяся у нея деньги, казалось, жгли ее; она выбросила ихъ въ море.
Не смотря на эту жертву, она не чувствовала себя спокойной; эти деньги осквернили ея душу.
Ей приходило на умъ, что покаясь въ своей слабости, она могла бы вернуть къ себѣ душевное спокойствіе; но воспоминаніе о гнѣвѣ матери, когда она заговорила съ ней объ Ользенѣ, и мысль о довѣріи къ ней Одегарда, которымъ она злоупотребила, заставляли ее молчать.
Мать ея ничего не замѣтила, но Гансѣ увидѣлъ сейчасъ же, что въ ней происходитъ какая-то борьба, отъ которой она сильно страдаетъ. Одгардъ наконецъ спросилъ ее съ участіемъ, что съ нею, и когда она вмѣсто отвѣта разрыдалась, онъ вообразилъ, что быть можетъ, у нихъ большая бѣдность, и далъ ей десять спессій. Хотя ее не переставала мучить ея лживость по отношенію къ Одегарду, но полученіе отъ него этихъ денегъ, которыя она могла смѣло, какъ совершенно честно пріобрѣтенныя, отдать матери, произвело на нее сильное впечатлѣніе; она убѣдила себя, что теперь проступокъ ея былъ заглаженъ, и радости ея не было предѣла.
Она схватила Ганса за руки и крѣпко сжала ихъ; забывъ объ урокѣ, она принялась хохотать, прыгать; на лицѣ ея сквозь слезы сіялъ полный восторгъ, а въ глазахъ, какими она смотрѣла на своего учителя, было то выраженіе преданности, какое можно встрѣтить на взглядѣ собаки, идущей слѣдомъ за своимъ любимымъ хозяиномъ.
Онъ не узнавалъ ея! Она, которая до сихъ поръ кротко прислушивалась къ каждому его слову, вдругъ проявляла теперь свое собственное я.
Въ первый разъ передъ нимъ раскрылась сильная и дикая ея натура; въ первый разъ избытокъ жизни въ другомъ заставилъ скорѣе биться его собственный пульсъ какъ бы прибавилъ теплоты крови въ его жилахъ; онъ отодвинулся отъ нея въ испугѣ, недовольный собою и ею.