Петрой овладѣлъ страхъ.
Въ одну секунду она встала и одѣлась.
Нужно было выйти, чтобы посовѣтоваться, если только было возможно получить какой нибудь совѣтъ въ такомъ дѣлѣ; все казалось ей мрачнымъ, спутаннымъ, опаснымъ.
Чѣмъ больше думала она, тѣмъ больше увеличивалось ея замѣшательство; она чувствовала, что необходимо было, чтобы кто нибудь помогъ ей поправить ошибку, чего она не могла никакъ сдѣлать сама.
Кому однако посмѣла бы она довѣриться? Матери? Кому же больше?
Но когда, послѣ долгой борьбы, она очутилась въ кухнѣ возлѣ матери, оробѣвшая и въ слезахъ, но съ твердымъ намѣреніемъ сознаться во всемъ, съ тѣмъ чтобы получить полную помощь, Гунлангъ, не оборачиваясь къ ней и вслѣдствіе этого не видя лица Петры, сказала:
-- Онъ только что сейчасъ приходилъ вторично...
-- Кто? полупюпотомъ спросила Петра.
Она должна была облокотиться на столъ, потому что если Гуннаръ уже пріѣхалъ, не оставалось болѣе никакой надежды.
Она хорошо знала Гуннара; онъ былъ беззаботнымъ и добрымъ малымъ; но когда онъ начиналъ сердиться, то не помнилъ себя.