И сложивъ руки и поднявъ ихъ высоко, она произнесла слово молитвы...
-- О Боже, Милостивый и Милосердный, услышь меня! Жизнь потеряна для меня, всѣ надежды мои убиты. Мнѣ тяжко жить, у меня нѣтъ силъ жить, жизнь слишкомъ горька; сжалься, о Ты, Всемогущей, и призови меня къ Себѣ!
Гунлангъ, у которой были уже за губахъ жесткія слова, удержалась произнести ихъ; она положила на плечо дочери руку и сказала:
-- Старайся поборотъ себя, дитя мое. Не испытуй Бога. Жить надо и тогда, когда страдаешь.
Она нѣсколько разъ тяжело вздохнула и встала со своего мѣста; у ней не нашлось утѣшеній для дочери, которая только что открыла ей тайну своего сердца; сдѣлано это было слишкомъ поздно.
Съ этой минуту она не возвращалась болѣе въ комнату молодой дѣвушки.
Что касается Одегарда, то онъ заболѣлъ серьезно, такъ что опасались за исходъ его болѣзни.
Старикъ отецъ перебрался наверхъ къ сыну и устроился въ сосѣдней комнатѣ со спальной больнаго, отвѣчая всѣмъ тѣмъ, кто убѣждалъ его поберечь себя, что онъ рѣшительно не въ состояніи не ходить лично за сыномъ; не въ первый разъ приходилось старику ухаживать за Гансомъ въ тѣхъ случаяхъ, когда тотъ терялъ существо, которое онъ любилъ болѣе своего отца. Таковы были обстоятельства, когда возвратился Гуннаръ.
Онъ чуть не уморилъ со страху свою мать, явившись раньше возвращенія въ портъ своего корабля; она была убѣждена, что увидѣла передъ собой тѣнь сына; всѣ знакомые были также поражены.
Гуннаръ отвѣчалъ на распросы коротко.