Петра тотчасъ же поняла въ чемъ дѣло и была глубоко тронута добротой матери, не сдѣлавшей ей притомъ ни малѣйшаго упрека.
Она раздѣлась и съ помощью Гунлангъ надѣла на себя мужское платье.
При свѣтѣ зазженной свѣчи она могла хорошо видѣть лице матери; въ первый разъ она замѣтила, что та была совсѣмъ старуха.
Неужели она состарѣлась за эти нѣсколько дней, или Петра не разглядѣла ее раньше?
Слезы молодой дѣвушки капали на руки матери, но та дѣлала видъ, что не замѣчала этого; обѣ молчали.
Наконецъ Гунлангъ достала и матроскую шапку и подала ее Петрѣ; когда та надѣла ее, она взяла отъ нея узелокъ и погасила свѣчу.
-- Теперь пойдемъ, сказала она.
Онѣ вышли въ сѣни, но Гунлангъ открыла дверь не главнаго входа, а другую -- на дворъ, и уходя, заперла ее за собой.
Онѣ прошли черезъ садъ, который былъ весь истоптанъ, перешагнули чрезъ лежавшія тамъ, вырванныя съ корнями деревья, чрезъ обрушенный и поломанный заборъ.
-- Посмотри хорошенько вокругъ себя,-- сказала мать -- врядъ ли ты когда нибудь вернешься сюда.