Гунлангъ усѣлась у окна въ своей обычной позѣ, облокотясь локтями на колѣни и положивъ голову на руки и пристально разсматривая посыпанный пескомъ полъ; она молчала и только по временамъ тяжело вздыхала.
Петра стояла у двери, закинувъ ногу на ногу и скрестивъ руки на груди...
Она чувствовла себя совсѣмъ разбитой...
То и дѣло раздавался шипящій бой старыхъ часовъ, а на столѣ плыла свѣча, обнажая мерцающій фитиль.
Гунлангъ нашла почему-то нужнымъ объяснить дочери причину ихъ присутствія у Педро.
-- Я когда-то знавала этого человѣка, сказала она.-- Она не прибавала ни слова болѣе, и Петра ни отвѣчала также ни слова.
Педро еще не возвращался; свѣча продолжала плыть и тускло догорать, часы попрежнему -- поминутно бить и шипѣть.
Петрѣ становилось все хуже и хуже, слова матери: "Я когда то знавала этого человѣка", молотомъ застучали у нея въ ушахъ.
Часы подхватили эти слова и затрещали, акомпанируя имъ.
-- Я... когда то... знавала... этого... человѣка!