Мисс Минчин смотрела еще суровее и неприступнее, чем обыкновенно, когда, спустя несколько часов, к ней вошла Сара, за которой она посылала.
Веселое празднество, так неожиданно прерванное, казалось Саре сном или чем-то бывшим много лет тому назад не с ней, а с какой-то другой девочкой.
Ничто теперь не напоминало о празднике. Гирлянды остролистника сняли со стен, скамейки и пюпитры снова поставили на места. Гостиная мисс Минчин имела такой же вид, как всегда -- в ней не осталось никаких следов празднества, -- а сама мисс Минчин сняла свое парадное платье. Ученицам тоже велели переодеться и отправляться в класс, где они взволнованно перешептывались, собираясь кучками.
-- Пошли Сару ко мне, -- сказала своей сестре мисс Минчин, -- и внуши ей, что я не потерплю ни слез, ни душераздирающих сцен.
-- Этого опасаться нечего, -- возразила мисс Амелия, -- она очень странная девочка. Помнишь, как скрывала она свое горе, когда капитан Кру уехал в Индию? И теперь она держала себя так же. Когда я сказала ей, что отец ее умер, она не двинулась с места и не проронила ни слова. Только глаза ее стали как будто больше и побледнела она, как смерть. Когда я кончила, она с минуту смотрела на меня, а потом подбородок у нее задрожал и она, выбежав из комнаты, бросилась наверх. Некоторые девочки заплакали, услыхав, что случилось, но она не видала ничего и слушала только меня. Мне было как-то неловко, что она молчит. Когда рассказываешь людям что-нибудь особенное и важное, то всегда ждешь, что они ответят что-нибудь.
Никто, кроме Сары, не знал, что происходило в ее комнате, когда она вбежала туда и заперла за собою дверь. Она и сама помнила лишь смутно, как сквозь сон, что она ходила взад и вперед по комнате и твердила каким-то странным, не своим голосом:
-- Мой папа умер! Мой папа умер!
Раз она остановилась около Эмили, которая смотрела на нее со своего стула, и с отчаянием крикнула:
-- Эмили! Ты слышишь? Папа умер! Он умер в Индии -- за тысячи миль отсюда!
Когда Сара вошла в гостиную мисс Минчин, лицо се было бледно, глаза окаймлены темными кругами, а губы крепко сжаты, как будто она твердо решилась не выдавать своего горя. В настоящую минуту она была совсем не похожа на ту сияющую хозяйку праздника, в легком розовом платье, которая перепархивала, как бабочка, от одного подарка к другому в украшенной зеленью классной комнате. Теперь это была бледная, убитая горем, одинокая девочка.