С этими словами он положил свою большую руку на голову мальчика. Цедрик совсем растерялся.
-- Благодарю вас, -- сказал он, -- я здоров, и у меня совсем не болит голова. Но как мне ни жаль, а я должен повторить, мистер Гоббс, что все это правда. Вы помните, что Мэри приходила звать меня? Мистер Хевишэм говорил в это время с мамой, он -- адвокат.
Мистер Гоббс опустился на стул и обтер платком свой мокрый лоб.
-- Положительно, один из нас получил солнечный удар! -- вымолвил он.
-- Нет, -- возразил Цедрик, -- но мы волей-неволею должны примириться с этой мыслью, мистер Гоббс. Мистер Хевишэм нарочно приехал из Англии, его послал мой дедушка, чтобы сообщить нам это.
Мистер Гоббс растерянно глядел на невинное, серьезное личико мальчика, стоявшего перед ним.
-- Кто твой дедушка? -- спросил он наконец. Цедрик сунул руку в карман и осторожно вынул оттуда небольшой лист бумаги, на которой было что-то написано крупным, неровным почерком.
-- Я никак не мог запомнить, а потому записал на бумаге, -- ответил он и принялся читать написанное: -- Джон Артур Молинё Эрроль, граф Доринкорт. Вот его имя, и живет он в замке -- и не в одном, а, кажется, в двух или трех замках. И мой покойный папа был его младший сын, и я не был бы теперь лордом или графом, если бы папа остался жив, а он в свою очередь также не был бы графом, если бы его братья не умерли. Но они все умерли, и в живых из мальчиков остался только я -- вот почему я непременно должен быть графом, и дедушка зовет меня теперь в Англию.
С каждым словом лицо мистера Гоббса краснело все больше и больше, он тяжело дышал и то и дело отирал платком свой лоб и лысину. Только теперь начинал он понимать, что случилось действительно нечто необыкновенное. Но когда он глядел на маленького мальчика, сидящего на ящике с выражением наивного детского недоумения в глазах, и убеждался, что, в сущности, он нисколько не изменился, а остался все таким же хорошеньким, веселым и славным мальчуганом в черном костюмчике, каким был вчера, то вся эта история с титулом показалась ему еще более странной. Его удивляло и то обстоятельство, что Цедрик говорит об этом совершенно просто, по-видимому, не понимая даже, насколько все это поразительно.
-- Ну-ка, повтори, как тебя зовут? -- спросил он наконец.