-- Он не шептал, -- ответил Колин, -- может быть, он знал, что я терпеть не могу шепота. Я сам слышал, как он громко сказал: "Мальчик мог бы жить, если б только твердо решил сделать это. Надо возбудить в нем охоту". И он сказал это, как будто он сердился.
-- Я тебе скажу, кто мог бы, пожалуй, придать тебе охоты, -- сказала Мери, точно размышляя вслух. -- Это Дикон. Он всегда говорит о чем-нибудь живом. Он никогда не говорит про мертвое или про больное... Он всегда смотрит вверх, в небо, как летают птицы, или вниз, на землю, как растет что-нибудь... У него такие круглые голубые глаза, всегда широко раскрытые, потому что он всегда глядит на все вокруг. И смеется он так громко своим большим ртом... А щеки у него красные... точно вишни.
Она придвинула свой табурет поближе к софе, и выражение ее лица совершенно изменилось, когда она стала вспоминать о широко раскрытых глазах и большом рте.
-- Вот что, -- сказала она, -- не будем говорить о смерти, я этого не люблю. Будем говорить о живом. Будем говорить о Диконе, а потом будем смотреть твои картинки.
Она не могла сказать ничего лучшего. Говорить о Диконе -- значило говорить о степи, об их коттедже, в котором четырнадцать человек жили на шестнадцать шиллингов в неделю, о детях, которые толстели от степной травы, точно дикие пони. Это значило говорить о матери Дикона, о прыгалке, которую она прислала, о степи, над которой сияло солнце, о бледно-зеленых остриях, которые выглядывают из черной земли. А во всем этом было так много "живого", что Мери говорила больше, чем когда-либо прежде, а Колин и говорил, и слушал, как никогда прежде. Потом оба начали смеяться без всякой причины, как делают дети, когда им хорошо вместе.
И они столько смеялись, что, в конце концов, начали так шуметь, как будто это были самые обыкновенные, здоровые, нормальные десятилетние дети, а не черствая, никого не любящая девочка и болезненный мальчик, которому казалось, что он скоро умрет.
Им было так весело, что они забыли про картинки и забыли, что время шло, как вдруг Колин о чем-то вспомнил.
-- А ты знаешь, о чем мы ни разу не подумали, -- сказал он, -- ведь мы двоюродные брат и сестра!
Это показалось им таким странным, что они стали смеяться еще громче. И среди этого веселья и смеха дверь вдруг отворилась, и вошли м-с Медлок и доктор Крэвен.
Доктор Крэвен вздрогнул от испуга, а м-с Медлок чуть не упала, потому что он нечаянно толкнул ее.