-- Ты весь день проводишь вне дома, но мне кажется, что это тебе не повредило... Сиделка говорит, что ты теперь ешь гораздо больше, чем прежде.
-- А может быть, это неестественная жадность, -- сказал Колин под влиянием внезапного внушения.
-- Не думаю, потому что это тебе, очевидно, не вредит, -- сказал доктор. -- Ты быстро поправляешься, и цвет лица у тебя стал лучше.
-- А может быть... я распух и у меня лихорадка, -- сказал Колин, принимая удрученный и мрачный вид. -- Люди, которые собираются умирать, всегда бывают какие- то особенные.
Доктор покачал головой. Он держал руку Колина и, засучив его рукав, пощупал ее.
-- У тебя нет лихорадки, -- сказал он озабоченно, -- и ты пополнел, как здоровый человек. Если так будет продолжаться, мой мальчик, то вовсе не надо говорить о смерти. Твой отец будет очень счастлив, когда услышит об этой удивительной перемене.
-- Я не хочу, чтоб ему говорили об этом! -- разразился гневом Колин. -- Для него это будет только разочарование, если мне опять станет хуже... А мне, пожалуй, сегодня же ночью станет хуже. У меня может сделаться лихорадка. Я чувствую, как будто она у меня теперь начинается. Я не хочу, чтобы моему отцу писали письма, не хочу, не хочу! Вы меня раздражаете, и вы знаете, что мне это вредно! У меня начинается жар! Я терпеть не могу, чтобы про меня писали, или говорили, или глазели на меня!
-- Тише, тише, мой мальчик! -- успокаивал его доктор. -- Твоему отцу ничего не напишут без твоего позволения. Ты слишком чувствителен ко всему!
Он больше ничего не сказал относительно писем к отцу Колина, но предупредил сиделку, что об этом даже упоминать не следует в присутствии пациента.
-- Мальчик очень поправился... это просто необыкновенно, -- сказал он. -- Конечно, он теперь добровольно делает то, чего мы не могли заставить его сделать. Но он все-таки очень легко раздражается, и не надо говорить ничего такого, что могло бы рассердить его.Мери и Колин очень встревожились и серьезно переговорили об этом. С этого именно времени и началось "представление".