Онъ не докончилъ этой фразы и посмотрѣлъ на себя въ зеркало. Лицо его было загорѣлое и изрытое преждевременными морщинами отъ умственнаго труда и сознанія тяжелой отвѣтственности. Главное же, оно отличалось тѣмъ серьёзнымъ, суровымъ выраженіемъ, которое онъ считалъ своимъ несчастіемъ.
"На взглядъ я ужасно строгій человѣкъ, подумалъ онъ съ улыбкой:-- надо исправить это, иначе я всякаго отпугаю".
Онъ сѣлъ за свой письменный столъ, взялъ бумагу, написалъ прошеніе въ министерство, свернулъ его, положилъ въ конвертъ и запечаталъ. При этомъ лицо его оставалось неподвижнымъ, хладнокровнымъ, хотя онъ внутренно сознавалъ, что никогда въ жизни не былъ такъ взволнованъ.
-- Быть можетъ теперь время, сказалъ онъ громко:-- и хорошо, что я подождалъ до сихъ поръ.
Послѣ этого онъ взялъ газеты и письма; первыя онъ быстро проглядѣлъ и бросилъ, а въ числѣ послѣднихъ одно заставило его сердце тревожно забиться.
-- Странно, что я въ эту самую минуту получилъ письмо отъ профессора, промолвилъ онъ, распечатывая конвертъ.
Письмо было очень характеристическое и написано, повидимому, съ цѣлью убѣдить Треденниса цѣлымъ рядомъ научныхъ доводовъ и логическихъ аргументовъ въ несправедливости его теоріи о символическомъ языкѣ одного изъ индѣйскихъ племенъ. Все, что говорилъ или писалъ профессоръ, всегда было интересно и въ большей части случаевъ его взглядъ былъ правильнымъ, поэтому Треденнисъ прочелъ внимательно всѣ пять мелко исписанныхъ страницъ письма, хотя и ощущалъ нѣкоторое тревожное нетерпѣніе дойти до конца, зная чѣмъ обыкновенно оканчивались письма профессора.
Но это письмо было исключеніемъ изъ общаго правила. Въ концѣ пятой страницы находилась подпись: "Вашъ искренній другъ Натанъ Геррикъ". И ни слова о Бертѣ.
-- Ни слова, промолвилъ Треденнисъ: -- онъ всегда говорилъ о ней хоть два слова. Что бы это значило?
Не успѣлъ онъ произнести громко этихъ словъ, какъ увидалъ наверху послѣдней страницы приписку, состоявшую изъ двухъ словъ: