XIX.
Въ ту самую ночь новаго года, которую Берта и Агнеса провели въ откровенной исповѣди, Треденнисъ также не спалъ. Жильцы нижняго этажа, слыша его шаги до самаго утра, думали, что ему не спится отъ разстройства нервовъ, благодаря многочисленнымъ праздничнымъ визитамъ, но Треденнисъ вынесъ въ эти уединенные часы жестокую внутреннюю борьбу.
-- Какія права я имѣю на нее? спрашивалъ онъ себя въ отчаяніи, размышляя объ ея теперешней холодности, и счастливыхъ дняхъ, проведенныхъ въ Виргиніи.-- Еслибъ она питала ко мнѣ пламенную нѣжность, то было бы еще хуже. Тогда я долженъ былъ бы оторваться отъ нея, столько же ради нея, сколько и ради себя. Теперь, по крайней мѣрѣ, я могу быть постоянно подлѣ нея и терпѣть пытку, позволяя ей мучить себя сколько ей угодно и утѣшая себя мыслью, что можетъ представиться случай оказать ей услугу. Но я долженъ прямо сказать себѣ, что не имѣю никакихъ правъ на нее. Если она хочетъ измѣнить свое обращеніе, то не мнѣ требовать у нея объясненія. Жена одного и... предметъ любви другого... О Берта! Берта!
Закрывъ лицо руками, онъ долго сидѣлъ среди окружающаго его мрака, и въ царящей вокругъ тишинѣ ему слышались звуки той пѣсни, которую она тихо пѣла въ Виргиніи, сидя на вершинѣ горы. Воспоминаніе объ этомъ днѣ и о предшествовавшемъ ему счастливомъ времени терзало его болѣе всего. Оно было такъ живо, такъ свѣтло, что ему казалось, что одно слово въ состояніи побороть преграду между ними, и тогда они снова будутъ просто смотрѣть другъ на друга и говорить правду, какова бы она ни была.
-- Отчего нѣтъ! думалъ онъ:-- отчего, если она несчастна и нуждается въ другѣ, не можетъ быть этимъ другомъ человѣкъ, который съ радостью отдастъ за нее жизнь.
Но онъ не сказалъ ей ничего подобнаго, а напротивъ, сталъ молчаливѣе прежняго. Ихъ послѣдующія свиданія совершенно походили на первое въ новый годъ. Она говорила съ нимъ также, какъ съ Арбутнотомъ или Пленфильдомъ, съ иностранными дипломатами или бостонскими журналистами. Она была съ нимъ очень учтива, встрѣчала его улыбкой; если онъ былъ задумчивъ, спрашивала, здоровъ ли онъ, шутила и острила, словно стараясь его позабавить; она дѣлила свою любезность, смѣхъ и веселую болтовню поровну между нимъ и другими гостями.
-- На что же мнѣ жаловаться? думалъ онъ.
И однако онъ жаловался, или сердце его жаловалось; оно терзало его, мучило, точило; онъ чувствовалъ себя истощеннымъ, изнуреннымъ, безпомощнымъ.
А Берта веселилась болѣе, чѣмъ когда. Она принимала два раза въ недѣлю, разъ днемъ и разъ вечеромъ, кромѣ того, давала званные обѣды и балы. Среди собиравшагося у нея общества преобладалъ политическій элементъ. Она увѣряла, что, наконецъ, стала серьёзно интересоваться политикой, и хотя къ этому заявленію многіе относились скептически, но все-таки политическіе дѣятели съ удовольствіемъ появлялись въ ея гостинной. Особенно Ричардъ былъ доволенъ новымъ капризомъ своей жены и открыто сознавался, что въ эту зиму политика очень занимаетъ его. Этотъ новый вкусъ былъ возбужденъ въ немъ дружбой съ сенаторомъ Пленфильдомъ и развился въ виду дѣла о Весторскихъ земляхъ. Его отношенія къ этому дѣлу, о которомъ онъ постоянно говорилъ, были однако, очень таинственны, что, по словамъ Берты, увеличивало интересъ самаго дѣла.
-- Конечно, я не поняла бы, еслибы ты мнѣ объяснилъ, говорила она:-- и потому лучше не объясняй, моя фантазія имѣетъ теперь безграничный просторъ. Отъ тебя, можетъ быть, многое зависитъ. Ты можетъ быть политическій ходокъ. А скажи, Ричардъ, какъ это дѣлается и не можетъ ли заняться этимъ ремесломъ молодая, способная особа?