XXI.

Всѣ въ Вашингтонѣ единогласно признавали мистрисъ Сильвестръ прелестной, а ея домъ на Лафаетскомъ сквэрѣ великолѣпнымъ и изящнымъ. Ея старые знакомые соперничали съ новыми въ похвалахъ привлекательной молодой вдовѣ. Она принимала по средамъ днемъ, а по четвергамъ вечеромъ; въ ея гостиныхъ собиралось лучшее общество, и мистрисъ Маріамъ, умная, образованная старушка, много содѣйствовала тому, что вскорѣ дни мистрисъ Сильвестръ сдѣлались однимъ изъ самыхъ пріятныхъ элементовъ свѣтской вашингтонской недѣли. Видя мистрисъ Сильвестръ среди блестящаго круга друзей и поклонниковъ, миссъ Джесонъ вспомнила о г-жѣ Рекамье и парижскихъ салонахъ и посвятила ей цѣлую восторженную статью въ "Wabath Times" подъ названіемъ: "Новая Рекамье".

Мистрисъ Сильвестръ относилась къ своему успѣху очень спокойно. Одинъ изъ ея новыхъ знакомыхъ даже замѣтилъ, что единственнымъ ея недостаткомъ было чрезмѣрное спокойствіе. Жизнь, которую она вела, оказалась болѣе интересной, чѣмъ она ожидала; устраивать домъ, возобновлять старыя знакомства и дѣлать новыя, доставляло ей искренное удовольствіе, но она не находила нужнымъ предаваться лихорадочной погонѣ за весельемъ. Она наслаждалась и остроумной свѣтской болтовней Арбутнота, и мирной бесѣдой профессора Геррика, который особенно любилъ говорить съ мистрисъ Маріамъ, отличавшейся большимъ знаніемъ людей. Такое же искренное удовольствіе доставляли ей и посѣщенія полковника Треденниса, который бывалъ у нея чаще, чѣмъ можно было ожидать. Сначала онъ являлся изъ учтивости, потому что его приглашали, а потомъ изъ сознанія, что ему было пріятно въ этомъ домѣ. Мистрисъ Сильвестръ была съ нимъ очень добра и любезна; она обнаружила столько интереса къ его прежнимъ подвигамъ и теперешнимъ занятіямъ, что онъ невольно былъ вовлеченъ въ продолжительныя и откровенныя бесѣды. Она не ставила его въ тупикъ, не сбивала съ толку, и онъ всегда понималъ какъ ее, такъ и то, что она говорила. Однажды, смотря на ея нѣжное, спокойное лицо, онъ вспомнилъ слова Берты объ его идеальной женщинѣ, и въ головѣ его проснулась мысль, что вотъ эта идеальная женщина, красивая, добрая, симпатичная, женственная, знавшая свѣтъ, и не питавшая къ нему ненависти, но не носившая на себѣ его клейма. "Всѣ женщины должны быть такими", подумалъ онъ грустно, и Агнеса, видя, что какое-то печальное облако омрачало его лицо, недоумѣвала, о чемъ онъ думалъ.

Она часто говорила съ нимъ о Бертѣ и, надо сказать правду, въ эти минуты она казалась ему всего прелестнѣе. Ея слова вызывали передъ нимъ тотъ любимый образъ, который онъ видѣлъ только во снѣ и въ мечтахъ. Агнеса разсказывала о томъ, какъ они были вмѣстѣ въ пансіонѣ и какъ вмѣстѣ начали выѣзжать въ свѣтъ.

-- Берта была блестящѣе и счастливѣе всѣхъ своихъ подругъ, замѣчала Агнеса:-- она всегда и во всемъ имѣла успѣхъ. Трудно анализировать это отличительное ея качество. Люди, однажды съ ней познакомившись, никогда ея не забывали, и она никогда не возбуждала въ нихъ гнѣва или ревности. Влюбленные въ нее довольствовались ея дружбой, и она всегда была вѣрна своимъ друзьямъ.

Агнеса разсказывала много анекдотовъ изъ ихъ молодости, и въ каждомъ изъ нихъ Берта являлась благороднымъ, живымъ, умнымъ и добрымъ существомъ.

-- Мы всѣ ее любили, прибавляла Агнеса: -- она стоила этой любви и теперь ни мало не измѣнилась.

-- Не измѣнилась? воскликнулъ невольно Треденнисъ.