-- Если я васъ чѣмъ обидѣла, сказала она тихо: -- то простите меня... ради прежней Берты.
Онъ взялъ протянутую ему руку. Рука все еще немного дрожала, хотя голосъ Берты былъ твердый.
-- Мнѣ нечего прощать, отвѣчалъ онъ: -- а еслибы и было, то... теперешняя Берта...
Онъ остановился и потомъ поспѣшно прибавилъ:
-- Вы имѣли полное право выйти изъ себя. Я не умѣю выражаться мягко. Я всегда говорю грубо и тѣмъ грубѣе, чѣмъ чувства мои искреннѣе.
-- То-то и бѣда, что я также была на минуту искренна, промолвила Берта.
Онъ выпустилъ ея руку и ушелъ; но ему казалось, что она слѣдила за нимъ какими-то странными, отуманенными глазами.
-- Не гожусь я для разговоровъ съ женщинами, думалъ онъ, возвращаясь домой:-- военная служба придаетъ человѣку какой-то повелительный тонъ. Какое право я имѣю говорить съ нею повелительнымъ тономъ? Она не привыкла преклоняться даже передъ авторитетомъ людей, имѣющихъ на это право. А надо бы взять ее въ руки, хотя это не въ модѣ. Человѣкъ, истинно ее любящій, съумѣлъ бы это сдѣлать мягко, безобидно, а еслибы она его любила, то это было бы и излишне.
Онъ громко застоналъ и голова его печально поникла. Но черезъ нѣсколько минутъ онъ горько засмѣялся.
-- Все это пустяки и сентиментальности, сказалъ онъ самъ себѣ: -- я утѣшалъ себя мыслью, что она была бы счастливѣе, еслибы вела жизнь такую, какая мнѣ нравится. Арбутнотъ никогда бы не сдѣлалъ такой глупости. Для нея немыслимъ контроль, даже самый нѣжный. Она слишкомъ долго жила, какъ хотѣла. Это маленькое, легкомысленное существо, и никто никогда ей не перечилъ. Она съ презрительнымъ смѣхомъ отвернулась бы отъ всякаго контроля и поступила бы благоразумно.