"Плачевное предчувствие! Скоро, я думаю, надобно будет прежде читать, нежели писать; -- надобно будет думать -- слезы навертываются у нас на глазах, милостивые государи! Привыкнем писать не думавши, такое порабощение Словесности, конечно, для нас будет ужасно. И в чем же неумолимые сии критики полагают свободу словесных наук, если думают, что писатель должен последовать правилам, или читать авторов, дабы подражать их красотам? Нет, любезные слушатели: великий ум никогда ничему не следует. Не нужны ему ни правила древних, ни их творения.
"И столь глубокомыслен, что если, спустя десять дней, вздумает прочесть свое сочинение, то уже не понимает, что он хотел сказать.
"Что это за наука? спрашивал восторжествовавший над Грамматикою герой.-- Наука мыслить, отвечали ему, и важная тайна поместить кстати Ergo.-- Мне не нужна эта наука, говорил Ермалафид: двадцать лет думал я без Логики; так неужели достальную половину своего века не возмогу без нее обойтись?
"Когда я буду читать, то когда ж писать останется мне время? Нет; я намерен учить, а не учиться. Для меня низко узнавать, что другие думали: я хочу лучше, чтоб целый свет, читая меня, старался отгадать, я думаю. Довольно долго страдала республика ученых, стесненная правилами: я родился их разрушить, и для того-то хочу развязать своим примером молодые умы; хочу писать без правил, и доказать на самом дел, что Словесность есть свободная наука, не имеющая ни каких законов, кроме воли и воображения.
"Он поставил себя выше всех законов -- одно только правило свято, говаривал он, и оно состоит в том, чтобы не следовать ни каким правилам".
Из примечания на комедию Клушина: "Смех и горе"
"На театре должно нравоучение извлекаться из действия. Пусть говорить философ, сколь недостойно питать в сердце зависть к счастию ближнего; сколь вредна страсть сия в общежитии; сколь пагубна в сильных людях; пусть истощает все риторические украшения, дабы сделать отвратительное изображение сей страсти; я буду восхищен и тронуть его красноречием; но драматический автор должен мне показать завидливого, коего ритор сделал описание, он должен придать ему такое действие и оттенки, которые бы, без помощи его слова, заставили меня ненавидеть это лице, а с ним вместе и пагубную страсть, в нем образованную. Молиер, в своей комедии не говоря длинных нравоучений против скупости, заставляет ненавидеть Гарпагона, и делает его смешным; но в некоторых наших комедиях, старики говорят преизрядные и предлинные нравоучения, охлаждают ими жар действия, и весь успех, производимый ими, это тот, что слушатели желают только скорее дождаться счастливой минуты, когда опускают занавес".
Кто не согласится, что замечания Ивана Андреевича, высказанные им в 1793 году, не могли бы иметь равного приложения и к настоящему времени?...
В стихах "К счастию" Иван Андреевич так пеняет на фортуну:
Богиня резвая, слепая,