Худых и добрых дел предмет,
В которую влюблен весь свет,
Подчас некстати слишком злая,
Подчас роскошна невпопад,
Скажи, Фортуна дорогая,
За что у нас с тобой нелад?2
-----
В 1831 году, по совету Ивана Андреевича, стал я заниматься составлением алфавитного указателя к русским периодическим изданиям, начав эту работу со старинных, ныне довольно редких журналов. Однажды я принес к Ивану Андреевичу "Зрителя" и "Меркурия", в коих находились вышепоименованные статьи его. Иван Андреевич хорошо помнил свое прошедшее время, но захотел снова прочесть прежние свои сочинения в стихах и прозе. Между тем я обратил внимание его на стихи "К счастию": "Иван Андреевич, за что это вы пеняете на фортуну, когда она так милостива к вам?" -- "Ах, мой милый, со мною был случай, о котором теперь смешно говорить; но тогда... я скорбел и не раз плакал, как дитя... Журналу не повезло; полиция и еще одно обстоятельство... да кто не был молод и не делал на своем веку проказ..." Это подлинные слова Ивана Андреевича3.
Вообще, проза Ивана Андреевича лучше его стихов, писанных им в 1792-1793 годах. Любовные стишки его больно плохи, как справедливо заметил Ф. В. Булгарин ("Сев. Пчела" 1815 г. No 8), но в 1795 году Иван Андреевич является уже высоким лирическим поэтом. В Русском отделении императорской Публичной библиотеки, в кипе разрозненных газет и журналов, нашел я тетрадь стихов, писанных собственною Ивана Андреевича рукою. (Это было в апреле 1832 года.) "В этой тетради есть прекрасная ваша "Молитва к Богу", -- сказал я Ивану Андреевичу. "Покажите, мой милый", -- Иван Андреевич взял рукопись и стал читать про себя. Какой огонь, какой благоговейный восторг одушевляли в то время поэта! И не одна слеза скатилась на грудь его!..4
Говорят, что Иван Андреевич изучил греческий язык в совершенстве и в самое короткое время. Так, но к этому надобно прибавить, что Иван Андреевич начал учиться по-гречески без грамматики, по Новому завету, и скоро так успел, что в состоянии был переводить классиков. В Геродота Иван Андреевич, так сказать, влюбился и предполагал также перевести его. Когда А. Н. Оленин изъявил свое намерение издать в свет, в буквальном русском переводе, "Одиссею", с рисунками греческих древностей, то Иван Андреевич не прочь был от любимой мысли своего начальника-друга, и перевел из этой поэмы, гекзаметром, двадцать семь стихов первой песни, вот как: